Трощиненко отстоять не удалось вовсе. Глядя на него, самого мощного из всей команды, трудно предположить, что он мог бы работать на высоте хуже остальных. Впрочем, может быть, во мне говорит симпатия к «отверженному» и некоторая расслабленность человека, который ни за что не отвечает и ни в чем не участвует, но всем объясняет задним числом, как лучше можно было сделать.

Тамм хотел, чтобы Трощиненко поехал, но не мог взять на себя вторую запрещенную медиками кандидатуру. Вторую, потому что за Мысловского он дрался как мог.

Эдуарду Викентьевичу Мысловскому к моменту отправления экспедиции стукнуло сорок четыре года. По той шкале, которая подсчитывала баллы, это минус два, но бог с ними, с баллами… И без подсчетов было известно, что сорок лет-возраст для гималайских восхождений допустимый, а после этого рубежа работа на сумасшедших высотах может быть просто опасной. С годами падает работоспособность, появляется неуверенность, не хочется рисковать, тяжелее выполнять те дела, на которые раньше, казалось, не тратил энергию вовсе. Есть и другая, мне кажется, сложность — связка. Если тебе за сорок и ему около того, если вы приблизительно одной силы, у вас меньше шансов не понять друг друга, чем с молодым, более сильным и работоспособным. Потому что рано или поздно один почувствует, что уступает во всем, кроме опыта, и это породит скрытое раздражение к более моторному напарнику, и стремление поделиться этим самым опытом будет отчасти расплатой за зависимость. Другой, ищущий то, что ты уже давно нашел, будет воспринимать твой опыт как дополнительную обузу. Он будет считать, что твои знания, как и твои успехи, относятся к прошлому, а Родос здесь-здесь и прыгай. В случае успеха вы разделитесь, в случае неудачи не объединитесь.

Большая разница в возрасте создает сложные психологические условия. Люди обычно стремятся объединиться по своим, по им близким признакам.

Общая цель не всегда может создать необходимую атмосферу общности, потому что в рамках этой общей у каждого есть свои частные цели, которые для каждого так же важны, как для всех вместе общая. Счастье, если задача коллектива и собственная задача ждут одного решения.

Мне кажется, что Эверест без смертей-это цель каждой экспедиции. Я живой на Эвересте — цель каждого участника. И каждой связки, и каждой четверки. Угроза одному из составляющих-жизни или вершине — со стороны напарников по связке или коллег по четверке требует Преодоления. Преодолеть себя, отказаться от цели можно только подчинясь. А подчиняться легче равному. Сильному, но молодому — трудно, опытному, но слабому — тоже нелегко.

Если все-таки Преодоление и Подчинение произойдут и даже будет достигнута цель, следы несоответствия, несовместимости останутся и после триумфа.

Мысловский был старше почти всех, но он мог быть полезен в Гималаях, считали Тамм и Овчинников. Я их понимаю. Они ходили с ним по горам, вместе спали, вместе ели, вместе рисковали. Он был их товарищем, с которым было пройдено немало маршрутов, и им кроме всего просто хотелось, чтобы он был на Эвересте. Они в него верили…

Институт медико — биологических проблем не сдавался долго, но Тамм под свою ответственность и с ограничениями по высоте добился выезда Мысловского в Непал. Трощиненко тоже поехал, но уже не восходителем, а заместителем Евгения Игоревича по хозяйству, а на месте, в базовом лагере, ему было поручено еще одно хлопотное дело — следить за дорогой по ледопаду Кхумбу. Трощиненко поднимался до 6100, а мог, вероятно, и выше и чувствовал себя прекрасно, но… это мы знаем теперь, а тогда — тогда надо было перекраивать четверки. Только накануне отлета оргкомитет устанавливает окончательный состав экспедиции.

Команда отправилась в Непал, мелькнула на экране в аэропорту Лукла (о нем еще предстоит рассказать) и надолго исчезла с телевизионного экрана. В газетах после обнадеживающего молчания появились короткие сообщения корреспондента ТАСС Ю. Родионова из Катманду. Все по плану… Погода не очень, но продвигаются вверх, устанавливая лагеря…

Потом молчание, а затем победные сообщения: первые Балыбердин-Мысловский; отчаянное ночное восхождение Бершов-Туркевич; Иванов-Ефимов-днем; Валиев-Хрищатый — опять ночью, и, наконец, Хомутов-Пучков-Голодов! Четвертого мая начали, к девятому — на вершине побывало одиннадцать человек. Потом — в связи с ухудшением погоды решено прекратить…

Молодцы! — думали мы и рассуждали, постепенно обретая самоуверенность: А почему только одиннадцать? Почему не все с запасными, доктором и тренерами? Почему, если все так гладко и весело?

Правда, после подъема Валиева и Хрищатого проскочило некое сообщение что, мол, дана команда: «Всем вниз!», но в День Победы на вершину вышла тройка Хомутова, и об этом забыли…

Перед вылетом из Москвы, когда там, у Эвереста, настала пора покидать базовый лагерь, ко мне подошли в редакции друзья:

— Чего ты туда летишь? Все уже ясно. Вы разминетесь с ними. Пока будете бродить по Непалу, они прилетят и дадут здесь интервью. К тому же там холодно… или жарко… или дожди…

Никто толком не мог объяснить, как нам экипироваться. В конце концов решили, что все надо брать с собой: и кроссовки, и горные ботинки, и спальники, пуховые куртки, ветрозащитные костюмы, зонтики (!) и много необходимых еще вещей. Кроме того, я взял фотоаппаратуру и пленку, словно мне предстояло снимать эверестские экспедиции в течение по крайней мере года.

В экипировке принимали участие друзья и знакомые, так как в спортивных магазинах ничего нужного не оказалось. Впрочем, рюкзаки были, но, судя по ценам, они были сделаны ювелирами. Основную теплую одежду и ботинки мне дали участницы дальних арктических походов из… женской команды «Метелица».

Я надеялся к их очередному старту вернуться из Гималаев…

Мы летели в комфортабельных самолетах сначала нашей (до Дели), а затем непальской (до Катманду) авиакомпаний. Рядом сидели по-летнему одетые люди, и я думал, как странновато мы будем выглядеть при выгрузке в аэропорту столицы Непала.