С моей малышкой все иначе.

Я разрешаю ей войти первой: открываю дверь и молча стоя сзади, всем видом давая понять, что жду ее шага. Бон-Бон проскальзывает внутрь, осторожная и настороженная, словно кошка. В квартире темно, поэтому мне приходиться взять мою малышку за талию и подтолкнуть в верном направлении. Сам вхожу следом, щелкаю выключателем — и комната наполняется рассеянным светом. У меня двухэтажный лофт в урбанистическом стиле: часть стен кирпичные, не покрыты ничем, часть спрятана за панелями. Мебели у меня мало, и вся она в стиле хайтек: строгие контуры, четкие линии, белое и черное. Нижний этаж весь сразу — одна большая студия, разделенная на зоны цветом и оформлением. На втором у меня спальня, спортзал, кабинет и бильярдная, где я люблю покатать шары с друзьями.

— Как все… по-мужски, — выносит вердикт Бон-Бон и вполоборота наблюдает за моей реакцией.

— Прости, но здесь последние десять лет живет один дряхлый холостяк, так что никаких рюшей и бантиков на занавесках, малышка.

Она проходит дальше, сразу заинтересовавшись мозаикой из картин на стене. Кое-что я купил на выставках, кое-что — на старых рыночках Парижа, где, кажется, можно приобрести даже лампу Алладина, были бы деньги. Я ни черта не смыслю в живописи, поэтому фамилии художников, если это не Ван Гог или Репин, для меня ничего не значат. Но вот купить непонятную мазню с налетом глубокого смысла — это, как говорится, моя фетиш.

Бон-Бон останавливается у экспозиции с какими-то кляксами, выложенными по две картины в вертикальный ряд. Часть из них черно-белые, часть — цветные. Купил одним махом все в позапрошлом году на выставке в Мельбурне.

— Ты в курсе, что это такое? — спрашивает она, проводя пальцем по узкой рамке из лакированного черного дерева.

— Кляксы? — предполагаю я.

— Это цветные пятна Роршаха, балда, — выдает моя малышка с видом зазнайки и на этот раз я все-таки отпускаю желание ее проучить. Подбираюсь сзади и щипаю ее за задницу. Ени визжит и я, пользуясь положением, тут же завожу вторую ладонь ей на живот, кладу чуть ниже пупка, призывая на помощь все свое терпение. Она замирает, но с шумом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, шепчет: — Рэм…

Господи, помоги. Терпения у меня не осталось вовсе, но я, как дурак, продолжаю надеяться, что смогу держать себя в руках. Должен смочь, потому что хочу подарить своей карамельной девочке сказку: свадьбу, первую брачную ночь, утро с завтраком в постель и поездку на самый охранительный необитаемый остров дней на тридцать.

— Что ты там видишь? — шепотом спрашивает она, указывая пальцем на одну из черно-белых клякс.

— Ночной мотылек? — предполагаю я, осторожно прихватывая зубами ухо моей Бон-Бон. — Колибри?

Ени заводит руку мне за голову, понимаясь на носочки, растягиваясь на мне струной. Еще пара таких нежностей и я передумаю быть принцем. Близок к этому, как никогда.

— Ну, сойдет, — дразнит Бон-Бон.

— Что, я прошел проверку? Пригоден к семейной жизни?

— Над этим еще работать и работать, но ты не безнадежен.

На этот раз я кусаю ее ухо чуть сильнее и, шлепком по заднице задаю направление в сторону кухни. Кто-то обещал покорять меня своими кулинарными талантами в конце концов.

Мы выкладываем продукты в холодильник, но часть Ени оставляет на столе. Предупреждает, что мне придется помогать, но видимо я кривлюсь слишком сильно, потому что она сокрушенно качает головой и предлагает взять блокнот из ее сумки. Так и делаю, но по пути захватываю из бара бутылку шампанского. По глазам Бон-Бон вижу, что она очень даже не против скрасить вечер под хороший алкоголь. Пока моя малышка занята пастой, открываю шампанское, наполняю бокал и протягиваю ей. Она кивает на свои перепачканные руки и тянется губами, недвусмысленно давая понять, что готова пить из моих рук. И я, чувствую себя больным извращенцем, смотрю, как она потихоньку глотает сладкий алкоголь, как пара капелек скатываются к уголку губ и скользят по подбородку. Бон-Бон пытается смахнуть их, но я ловлю ее руки и разводу в стороны.

— Вообще-то у меня нож, — бормочет она чуть охрипшим голосом, когда мои губы жадно впиваются во влажный след на коже.

— Пырнешь меня им, если я зайду слишком далеко, малышка.

— Ужин, Рэм… — стонет Бон-Бон, когда я подталкиваю ее к стойке. Нож лязгом падает где-то на полпути.

— Вот я тебе и съем, малышка.

Я смахиваю со стойки вазу с фруктами: она переворачивается, падает, но пара яблок и манго раскатываются в стороны. Усаживаю Бон-Бон, развожу ее ноги так широко, как только могу и буквально вколачиваю себя в ее жар между ними. Почему-то жутко заводит видеть мою карамельную малышку между красными яблоками и сладко пахнущим манго. Не раздумывая, беру его, сдираю край шкурки зубами, откусываю кусочек сочной мякоти и губами скармливаю Бон-Бон. Наши языки яростно сплетаются, скользят друг по другу в попытке перехватить инициативу, и сладкий сок растекается по губам. Бон-Бон посмеивается и просит:

— Еще, еще…

На этот раз я даю откусить ей и облизываю губы, ожидая, когда же придет моя очередь получать сладости. Она губами проталкивает оранжевую плоть фрукта мне в рот, нежно обводит зубы кончиком языка и неуверенно покусывает за нижнюю губу. Отстраняется, смотрит на меня с немым вопросом. Что ей сказать? Что я сейчас просто выпрыгну из штанов?

— Традиционного секса, малышка, у нас с тобой сегодня не будет — даже не проси. — Больше, чем хотел бы, вожусь с пуговицами на ее джинсах, потом приподнимаю бедра и легко стаскиваю штаны вниз. Бон-Бон немножко морщиться, когда ее попка в простых хлопковых «танга» цвета ванили оказывается на прохладном мраморе. — Но неудовлетворенной ты спать точно не ляжешь.