Странно, что в той детской модели идеальных отношений, которую я придумала до Рэма и по которой собиралась жить, не было отведено ни единого пункта вот этому — жертвенности и умению любить со всеми недостатками и достоинствами. Я лепила Тапочка по идеальному шаблону, лишив его права быть простым смертным, водрузив на пьедестал, куда и сама поглядывала лишь с восторженным трепетом, а никак не с восторгом влюбленной женщины. Любить идеал легко и совсем не больно — это я теперь знаю. А попробуй любить самовлюбленного Цербера с замашками домашнего тирана? Вот только перспектива стать его рабыней не пугает, напротив — заставляет судорожно, до сладкой тяжести внизу живота, сжимать ноги.

Рэм выгибает бровь и медленно, даже не скрывая умысла, стаскивает футболку и бросает ее через плечо.

— В программу включен стриптиз? — Я снимаю поддерживающие волосы солнцезащитные очки и многозначительно грызу кончик «ушка».

— Ты же просила секс на пляже? — Он очень убедителен, делая вид, будто мои слова можно было истолковать лишь в таком ключе.

— А клубника где? — недовольно жмурюсь я и, не дожидаясь ответа, роняя голову в песок.

— Ладно, лентяйка, наслаждайся пляжем, — ворчит мой Цербер и топает в сторону бунгало.

Мне кажется, я успеваю задремать под мерный шум рыжего, в свете закатного солнца прибоя, когда Рэм появляется снова, но на этот раз с переброшенным через плечо покрывалом и корзинкой. Я сладко зеваю, потягиваюсь и не делаю ровным счетом ничего, чтобы помочь мужу оформить наш романтический ужин. Сегодня хочу быть беззаботной капризной принцессой, хочу наслаждаться его мужской опекой, сегодня я хочу быть Ариэль, которая, победив злую Морскую ведьму, получила своего Эрика.

Странно, что Рэм, который вообще не дружит с готовкой, даже вполне сносно нарезал фрукты, и смешал приличный коктейль в шейкере. Он протягивает мне бокал, и я с наслаждением впиваюсь взглядом в обручальное кольцо на его пальце. Собственница во мне никогда не перестанет радоваться этой метке моего единоличного владения этим непокорным монстром.

— Не уверен, что хотел бы тебя сегодня пьяной, — посмеивается Рэм, когда я совсем не по девичьи, одним махом выпиваю весь коктейль из бокала и с невинной улыбкой тянусь за новой порцией. — Спать ты не будешь, Бон-Бон.

— И в мыслях не было, — говорю я, чувствуя полное и безоговорочное расслабление.

Нет, спать я, конечно, буду, но не сегодня, а все те дни, которые мы проведем на острове, наслаждаясь друг другом в любое время суток. Возможно, кто-то скажет, что я расклеилась — и что с того, даже если и так? Что плохого в том, чтобы любить до остатка? Что плохого в том, чтобы в ответ на такую пришибленную любовь получать такой же шквал эмоций? Тем более от толстокожего мужчины, который, кажется, знает миллион способов выразить иронию и цинизм, и лишь несколько, чтобы сказать, как я ему дорога.

— Напьюсь и буду творить чудеса, — обещаю я, прекрасно понимая, что нарываюсь. — Буду бегать голая по пляжу и танцевать ритуальные танцы вокруг костра.

— Так бы сразу и сказала, — расплывается в улыбке муж и подливает еще немного в моей бокал.

Болтаю его в руке, наслаждаясь постукиванием кусочков льда о стенки. Мне бы хотелось верить, что Рэм предусмотрел и это, но я почти уверена, что лед он взял в холодильнике. Ну и черт с ним? Я без ума от не идеальности своего Цербера, и не хочу менять в нем совсем ничего. Он — моя коллекционная китайская пиала для чая: хорош и уникален не тем, что снаружи, а трещинками на эмали внутри.

— О чем ты думаешь? — мягко, но настойчиво вынимая бокал из моих пальцев, спрашивает Рэм.

— О том, что ты моя чайная пиала. — Я поддаюсь попытке перевернуть меня на лопатки. Хорошо, что Рэм принес покрывало, потому что песок — это, конечно, хорошо, но только когда его не так много.

— Что за идиотская метафора, Бон-Бон? — он перебирается на меня сверху и недвусмысленно тянется к пуговицам на шортах. И я даже поднимаю бедра, давая себя раздеть. — Не помню, чтобы соглашался на смену прозвища.

— Оно же тебе никогда не нравилось, — посмеиваясь я, хоть после того, как пальцы мужа начали поглаживать внутренность моих бедер, это с каждой минутой все сложнее.

— Мне много чего сперва не нравилось, малышка. В особенности одна разбалованная девчонка в моей постели, которая не давала нормально спать.

Я позволяю себе окунуться в прошлое, вспомнить те дни, когда была уверена, что этот мужчина — самый невыносимый, больной эгоист и грубиян на свете. И что сейчас? Он все тот же невыносимый эгоист и грубиян, но, кажется, именно за это я в него и влюбилась.

Я поднимаю руки, поглаживаю кончиками пальцев дневную щетину на подбородке мужа. Невыносимо хочется потереться о нее щекой, насладиться этой брутальной шероховатостью. Но в голове почему-то снова и снова мелькают и та авария, и образ Рэма с окровавленным виском. И в груди щемит: до боли, до надрыва.

— Что такое, Бон-Бон? — обеспокоенно спрашивает Цербер.

— Я бы не смогла жить без тебя, — говорят мои губы, хоть на самом деле говорит мое сердце. — Все говорят, что мужчинам нельзя говорить, что любишь их сильнее всего на свете, но ведь мы с тобой не совсем нормальный люди? — Дожидаюсь его утвердительного кивка и продолжаю. — Ты значишь для меня больше, чем все остальные люди на всем белом свете, Цербер. Я за тобой в огонь пойду, и по канату над пропастью, и на край света, и на Марс полечу. И не важно: сейчас, завтра или когда нам будет по сто лет. Видишь, я вся перед тобой. Какая есть. Совсем не идеальная, не милая и пушистая.