В качестве дополнительного бонуса, когда я борюсь с ним, видение, как правило, проходит быстрее. Когда я в школе — это цель номер один.

Сиерра годами пыталась использовать разные методы, чтобы помочь мне заблокировать видения: большая чёрная кисть; выключение вымышленного переключателя; даже покрывая мой третий глаз воображаемыми руками. Чёрный занавес работает лучше всего.

Но никто не видит, что я делаю внутри, они видят только снаружи. А снаружи я — какая-то девушка, стоящая на коленях на грязном полу, голова на моём шкафчике, со всё ещё открытыми глазами.

Я не могу закрыть их. Закрытые глаза — это жест капитуляции.

Я полагаюсь на слова, которые раньше вызывали у меня возмущение?

Никогда не уступай.

Никогда не сдавайся.

Не закрывай глаза.

Я говорю их снова и снова, будто заклинание, сосредоточившись на словах вместо силы видения, борющейся за то, чтобы войти в мою голову.

Входящее видение кажется огромной рукой, сжимающей череп, пытаясь запустить пальцы в мозг. Нужно отталкивать её так сильно, насколько хватает сил, с каждой унцией концентрации, которая у меня есть — или она найдёт слабое место и войдёт. Давление растёт до лихорадки, а затем, как только становится очень больно, начинает исчезать. Вот тогда понимаешь, что выиграла.

Сегодня, как обычно, я побеждаю. Это так нормально, но я не чувствую триумф. Когда чувства возвращаются, моё тело снова принадлежит мне. Мои лёгкие борются за воздух, и, хотя я хочу проглотить его, я дышу словно через соломинку, поэтому я не начинаю учащенно дышать. Сделала эту ошибку один раз в четвёртом классе и потеряла сознание. Не мой лучший момент.

Ещё несколько секунд, и я снова смогу видеть. Прислушиваюсь. Это как будто увеличиваешь громкость радио, и, как только у меня будут силы, я выпрямлю позвоночник и позволю своим глазам осторожно глянуть из стороны в сторону, чтобы увидеть, заметил ли кто-нибудь.

Никто не обращает внимания. Я добираюсь до своего рюкзака, но вместо этого моя рука прикасается к ботинку. Я смотрю, чтобы увидеть Линдена Кристиансена, возвышающегося над моей головой и держащего мой рюкзак.

Ужас и восторг борются, чтобы утопить меня.

Он протягивает руку, и я хочу, чтобы это означало что-то другое, кроме того, что он хороший парень, помогающий девушке подняться. Но как только я встала на ноги, он опустил руку.

— Приступ мигрени? — спрашивает он, передавая мой рюкзак.

Ложь, которая управляет моей жизнью.

— Да. — бормочу я.

Он смотрит на меня, и я позволяю себе встретить его взгляд — и, таким образом, риск превратиться в болтливую дурочку при виде его светло-голубых глаз, которые напоминают мне бескрайний океан. — Сегодня утром я приняла новые медикаменты, — заикаюсь я, — но я думаю, они еще не подействовали.

— Ты не хочешь позвонить своей маме? — нахмурившись спрашивает он. — Пойдёшь домой?

Я заставляю себя улыбнуться и дрожащим голосом говорю:

— Нет, со мной все будет в порядке. Мне просто нужно зайти в класс и сесть. Скоро они начнут действовать.

— Ты уверена? Хочешь, я понесу твой рюкзак или ещё что-то?

Я хочу разрешить ему. Все что угодно, чтобы потянуть время. Но видение прошло — теперь я в полном порядке. И моё эго восстаёт против ложной слабости ради парня.

Даже Линдена. Который начал мне нравиться, когда мой возраст достиг двузначного числа.

Этого никогда не случится. Даже если каким-то чудом он был заинтересован, есть те глупые социальные линии, которые практически как каменные стены разделяют нас. Я нахожусь в категории Творческих-Недо-Ботанов. Линден находится в категории Супер-Популярный-Даже-Не-Пытайся. Несмотря на то, что он такой милый. И иногда разговаривает со мной. В основном в хоровом классе. Когда ему скучно. Он не очень хорошо поёт, ему просто нужна оценка по искусству.

Но он никогда не пригласит меня на свидание.

И что бы я сделала, если бы он пригласил? Я не могу встречаться ни с кем. Что я скажу этому парню, когда он спросит, почему я всегда такая напряжённая и нервная? Что я всегда на страже из-за нежелательных пророчеств? Да, это хорошее начало для отношений.

Как насчёт того, почему я не хочу идти в кино? Никогда. Почему-то рассказать кому-нибудь, что мне не нравятся тускло освещенные места, потому что, закрывая глаза, мне становится труднее бороться с видениями, даже более стыдно, чем лгать, что я боюсь темноты. Это то, что я должна была рассказать друзьям, которые приходили ко мне переночевать — только один раз, конечно, прежде чем они поняли, насколько я странная, когда они спросили, почему я сплю с включённой лампой у кровати.

Не ночник. Лампа.

— Ты уверена? — спрашивает Линден, и я киваю, ненавидя то, что хочу плакать внутри. Он бросает мне улыбку — настоящую, приятную — и говорит: — Тогда увидимся в хоре.

Я машу рукой и наблюдаю, как он уходит. Хотела бы я быть нормальной.

Но я не нормальная. Я Шарлотта Вестинг, и я — Оракул. Те, о которых вы читали, что они когда-то передавали мудрость и давал советы великим королям и королевам и помогали храбрым рыцарям в их приключениях. Но эти Оракулы существовали давным-давно. Когда они могли действительно раскрыть свои предсказания и использовать их, чтобы сделать жизнь лучше.