Соломон обмер. В новом мире, еще не затронутом рассветом, внезапно стало холодно. И, кажется, дело было не в солнце.

– Энглин…

– Еще не понял? Уходи. Чего смотришь? Я говорю на непонятном тебе языке?

– Энглин! – он ничего не понимал. Кроме того, что случилось что-то плохое. Неожиданное, плохое и в чем-то закономерное… Только он не мог поймать эту закономерность, хоть и чувствовал ее присутствие. Все должно быть просто. Наверняка, все устроено очень просто, он только не может…

– Спасибо за компанию, но тебе пора домой. Приятного дня, детектив.

– Я… Я думал… Думал, ты поможешь мне.

Лицо Энглин исказилось от злости. Это была не знакомая ему дерзость, не хамство, не презрение. Это была злость, которую он прежде на лице Энглин не замечал. Холодная, решительная злость.

– Не буду я тебе больше помогать. Хватит.

– Но мы… договаривались!

– Извини, но мне кажется, что наш договор пора пересмотреть. Слишком уж часто я тебе помогаю, ты не находишь? Взгляни правде в глаза, старый дурак. Ты уже мертвец. Труп. Покойник. Тебя уже ничто не спасет. Твое мертвое тело только причинит мне лишние проблемы. А у меня их и так достаточно. Уходи отсюда. И забудь дорогу обратно.

– Мы договаривались, - повторил он тихо, - Ты же помнишь?

– Помню, - кивнуло оно, - Но чего стоит договор в мире, где нет ничего постоянного? Условия изменились. Договор утратил силу. Уходи, Соломон. Твое общество – недостаточно хорошая плата за опасность. Я не хочу, чтоб сюда вломились агенты Мафии или куча детективов Транс-Пола. Поверь, у меня ушло слишком много времени и сил, чтобы забыть про их существование.

– Я не могу уйти, - голос едва не дрогнул, - У меня же в голове бомба. Я в любой момент могу убить себя.

– И я надеюсь, что он наступит уже после того, как ты окажешься за пределами этой квартиры.

– Энглин!

– Что? – спросило оно спокойно. Бледное лицо казалось незнакомым, никогда прежде не виденным, чужим, и Соломон вдруг отчетливо понял, что оно и в самом деле чужое. Это было не Энглин, пусть даже рассерженное или ядовито-презрительное, это было нечто другое. Словно…

– Ты убьешь меня, если лишишь своей помощи.

– Да? В таком случае ты в глупом положении, старина. Потому что моя помощь убьет тебя еще быстрее.

Энглин направило на него свой револьвер. Крошечная металлическая игрушка, очень увесистая, но ничуть не дрожащая в маленькой руке. Соломон против воли уставился на нее и увидел круглое отверстие дула, скрывающее в себе кусочек непроглядной темноты. Это было крошечное окно из мира рассвета в мир, где вечно царит ночь.

– Уходи, Соломон, - сказало Энглин жестко, - Иначе я выстрелю. И ты это знаешь.

Он знал. Этот голос принадлежал уверенному в себе человеку, который не бросал слов не ветер. Соломон сделал короткий шаг к двери. Дверь казалась далекой и пугающей, как люк шлюза, единственная преграда между Соломоном и ледяным космическим вакуумом.

«Я – зрячий в чертогах вечной тьмы», - вспомнилось ему, но чьи это слова, он не знал.

Второго шага он не сделал.

– Ты не выстрелишь, Энглин, - сказал Соломон, борясь с желанием облизать губы.

Энглин обожгло его ненавидящим взглядом. Соломону показалось, что он услышал, как скрипнул спусковой крючок. Наверно, его слишком долго не смазывали. Скорее всего, револьвер слишком долго валялся где-то в углу, среди пыли, прежде чем его коснулась нужная рука. Рука одного из тех, что танцуют среди звезд.

– Выстрелю, - пообещало Энглин, неприятно ухмыльнувшись.

– Нет. Не выстрелишь. И еще ты поможешь мне.

Оно насмешливо подняло бровь.

– С чего бы ради мне делать подобную глупость?

– Оттого, что я знаю, кто ты.

В глазах Энглин мелькнуло удивление. Но быстро пропало.

– Я – Энглин. К.Н. Энглин.

– И да и нет. В зависимости от того, как тебе хочется себя называть. У тебя ведь может быть много имен, так ведь?

Энглин нахмурилось. Момент неуверенности был короткий, но Соломон его видел.

Этого было довольно.

– Убирайся, - процедило существо с револьвером в руке, - Иначе, клянусь всем на свете, я размозжу тебе голову. И ты знаешь, что я это сделаю.

– Знаю, - подтвердил Соломон, - Превосходно знаю. Ты – да. А… другие?

– Какие другие?

– Ты знаешь. И я теперь знаю. Забавно, Баросса когда-то отказался мне сказать, что с тобой. Сказал, сам разберусь. Я разобрался. У Соломона Пять ушло бы на это куда меньше времени. Но я тоже в конце концов понял. И знаешь, я сочувствую тебе. Действительно сочувствую. В каком-то смысле тебе не лучше, чем мне.