Выстрелы длились едва ли больше трех-четырех секунд, но Соломону показалось, что прошло не меньше минуты, прежде чем в комнату вернулась тишина. Впрочем, тишину нельзя было назвать полной, эхо от выстрелов еще гуляло от стены к стене, а в ушах стоял гулкий звон.

По всей комнате лежали люди в строгих серых костюмах. Один, двое… Пятеро. Они падали там, где стояли, как оловянные солдатики комиссара Бобеля. И в том, как они ушли из жизни, организованно, словно по слышимой только ими команде, тоже было что-то от безвольных игрушечных фигурок. Пол был залит кровью, которая безжалостно портила хорошее сукно пиджаков, от пороховой взвеси кислило под языком. Пять серых фигур, растянувшихся в разных концах комнаты, напоминали какую-то диковинную головоломку с одинаковыми деталями.

Соломон ошалело помотал головой.

Безумие. Цирк абсурда, разыгранный по нотам самим дьяволом. Это был не фокус, в этом он готов был поклясться. Никто не тянул людей Пацци за руки, никто не приказывал им сводить счеты с жизнью. Они просто… Просто одновременно решили сделать это. Украсить комнату своими мозгами. И сделали. Точно это была какая-то забавный праздничный розыгрыш, особенно смешной из-за молчаливого сговора участников. "Разнеси себе голову - для торжественных мероприятий, корпоративных праздников и дней рожденья. Только для взрослых участников. Взрыв юмора для вас и ваших гостей!"...

Сам Пацци был жив. Потрясенный не меньше Соломона, он застыл рядом с инвалидным креслом, раздавленный окурок все еще дымился возле его лакированного ботинка. Но в наполнившем комнату пороховом тумане этот крошечный дымный язычок был практически незаметен. Где-то со стены едва слышно сыпалась цементная пыль.

Может, Пацци и был хладнокровен, как вожак волчьей стаи, но произошедшее сбило его с толку не меньше, чем Соломона. Глаза, обычно холодные и серые, расширились, в них плескалось удивление и что-то еще, сродни настоящему неприкрытому ужасу.

Но он быстро придет в себя, Соломон знал это. Такие люди, как Пацци, даже под гнетом неожиданных обстоятельств не теряются надолго.

Возле инвалидной коляски лежал труп того, кто успел раньше всех, парня с развороченным подбородком. В его вытянутой вдоль теле руке все еще был зажат пистолет. Выполнив свою задачу, пистолет стал казаться простой и обыденной вещью сродни позабытой игрушке. Соломон уставился на него, и пистолет вдруг стал увеличиваться до тех пор, пока не стал самой большой вещью во Вселенной. Соломон смотрел, не мигая и не дыша. Они с Пацци все еще пребывали в каком-то странном трансе, и Соломону казалось, что даже резкое движение его глазных яблок может вернуть течение времени в его привычное русло.

Пистолет на полу. До него около метра и он возле левой ноги Соломона. Если резко нагнуться… Ноги его все еще привязаны к инвалидному креслу, не сделать и шага. Но если нагнуться, припав на колено и протянуть руку… Может, он опередит Пацци на секунду или полторы. А может, просто скользнет ладонью по металлу, не в силах вырвать его из мертвых пальцев. И шприц, крохотной осой выпорхнувший из кармана пиджака Пацци, навек погрузит его в непроглядную темноту.

Настоящий Соломон Пять решился бы. Он привык полагаться на свою реакцию, на свою силу. Он дрался до последнего даже тогда, когда ситуация казалась совсем скверной. Его уверенности очень не хватало тому Соломону, которому пришлось занять изношенное тело детектива Пять.

Соломон бросился к пистолету.

Успел заметить, как дергается Пацци, но даже не повернулся в его сторону. Сейчас он смотрел только на пистолет в мертвой руке. Ему казалось, что он уже чувствует холодную металлическую рукоять в собственной ладони, каждую ее шероховатость и острую грань. Надо только…

Соломон ударился коленями об пол, боль сжала его правую ногу зазубренными щипцами для колки орехов и захрустела костями. На эту боль можно не обращать внимания. Надпочечники, повинуясь команде мозга, впрыснули в его тело дозу адреналина, которая отгородила боль бронированным стеклом, сделала ее едва заметной и неважной.

Протянуть руку…

Пистолет выскользнул из руки мертвеца легко, пальцы остались мягкими и послушными, почти не сопротивлялись.

Времени на то, чтоб привыкать к его весу, не было, едва взяв оружие в руку, Соломон направил его на Пацци. Тот стоял совсем рядом, шприц блестел в руке крохотной замороженной молнией. Наверно, шприц стремительно двигался по направлению к шее Соломона, но сейчас весь мир замер. Все второстепенные его объекты стали прозрачными, стеклянными. Сейчас они были лишь декорациями, обрамляющими сцену. На сцене остался только сам Соломон, пистолет в его руке – невероятно медленно поднимающийся - и нависающий над ним Пацци.

Пистолет весил сотни килограмм, удержать его на весу было почти невозможно, локоть скрежетал, пытаясь выдержать невероятную нагрузку. Но Соломон каким-то образом направил его в нужную сторону. И ощутил мягкое сопротивление, когда хромированный ствол уперся в живот Пацци.

Выстрел прозвучал совсем негромко. Просто гулкий хлопок. Но Пацци отшатнулся, выронив шприц, стекло жалобно звякнуло, ударившись об пол. В воздухе поплыл едкий запах, от которого Соломона замутило с новой силой. Но это был не запах горелого мяса, как ему показалось сперва, а запах тлеющей ткани на костюме Пацци. Оказывается, дорогая ткань отвратительно пахнет, когда тлеет.