Баландер погрузил черпак в густую и темную жижу.

Ели молча, затем достали кисеты и прикурили от головни.

Дым костра уходил, становился бледным октябрьским небом. Было тихо. Сосны шумели в опустевшем без гула моторов пространстве над лесоповалом,

– Поговорим о чудесах? – сказал бугор Агешин, надвинув рваный зековский треух.

– Кончай, – отозвался Белуга, – после твоих разговоров не спится.

– Не спится? А ты возьми ЕГО – да об колено! На воле свежий заведешь, куда богаче…

Зеки нехотя рассмеялись. Осенний воздух был пропитан запахом солярки. Покачивались деревья в бледном небе. Солнце припадало к шершавым желтоватым баланам.

В стороне курили двое. Коротконогий парень в застиранной телогрейке – Ерохин. И бывший прораб, уроженец черниговской области, тощий мужик – Замараев.

– Пустой ты человек, Ероха, – говорил Замараев, – пустой и несерьезный. Таким в гробу и в зоосаде место…

– Уймись, – сказал Ероха, – попер как на буфет!.. А то ведь у меня не заржавеет. Могу пощекотить…

– Испугал… Все треплешь языком, а жизнь проходит…

Ерохин рассердился:

– Брось мансы раскидывать, чернуха здесь не пролазит… Да и что с тобой говорить? Ты же серый! Ты же позавчера на радиоприемник с вилами кидался… Одно слово – мужик…

– У нас в каждой избе – радиоточка, – сказал Замараев.

Он мечтательно возвысил глаза и продолжал:

– У меня пятистенка была… Сарай под шифером… Коровник рубленый… За окнами – жасмин… Я жил по совести. Придет, бывало, кум на разговенье…

– Кум? – забеспокоился Ероха. – Опер, что ли?

– Опер… Сам ты – опер. Кум, говорю… Родня… Придет, бывало. Портвейного вина несет бутылку… Кум у меня серьезный человек был, инвалид…

– Партийный, что ли? – снова вмешался Ероха.

– Беспартийный коммунист, – отчеканил Замараев, – ногу потерял в ежовщину…

– Значит, враг народа?

– Не враг, а лейтенант ОГПУ. Таких, как мы, шакалов охранял. Ноги лишился. На боевом посту отморозил… Из рядов его выгнали, но пенсию дали…

– Зря, – сказал Ероха.

Замараев не расслышал. По лицу его бродила счастливая улыбка. Он продолжал:

– Да кум мой пошутить любил. Бывало, говорит с порога: «Иди за маленькой!» Я только галоши надену, а кум смеется: «Отставить, у меня есть». И достает бутылку красного. У нас вино продавалось за рубль четыре. А на вкус как за рубль семьдесят две. Разольем, бывало… Благодать, порядок в доме… Я жил по совести…

– По совести… А сел за что?

Замараев молча стукнул веточкой по голенищу.

– За что, говорю, сел? – не унимался Ероха.

– Да за олифу.

– Крал, что ли?

– Олифу-то?

– Ну.

– Олифу-то да.

– По совести… А потом ее куда? На базар?

– Нет, пил заместо лимонада.

– Так, – усмехнулся Ероха, – сколько ж ты олифы двинул?

– Эх, было время, – сказал Замараев, – было время… Олифы-то? Тонны две.

– Сколько ж это денег? Полкуска?

– По иску – сорок тыщ. На старые, конечно…

– Ого! А если взять на кир перевести?

– Пустой ты человек, – рассердился Замараев, – одно у тебя в голове. Ты шел бы в цирк заместо кенгуру. Слыхал про кенгуру? Такая, с гаманцом на брюхе…

– Да не прихватывай ты, – сказал Ероха, – не прихватывай. А то как дам по чавке!

– Ладно, – остановил его Замараев, – проехали…

А сел я то, что завидно людям с чужих миллионов. С деньгами я кругом начальник. Деньги – сила…

– Вот наступит коммунизм, – злобно произнес Ероха, – и останешься ты без денег, хуже грязи. При коммунизме деньги-то отменят…

– Навряд ли, – сказал Замараев, – без денег все растащат. Так что не отменят. А будут деньги – мне и коммунизм не страшен.

– На что тебе, серому, деньги? Керогаз разжигать? Ты полботинки хоть когда-либо носил? Импортные полботинки?

– Хотя бы китайские, – шумел Ероха, изумленно глядя на свои разбитые лагерные прохаря.

– Сапоги у меня были яловые, – Замараев, – деверем пошиты.

– Как это – деревом? – не понял Ероха.

– Дикий ты парень. Русского языка не понимаешь..