– Сколько?

– Пять колов.

– Пять?!

– Ну – семь.

Шофер остановил машину. Вынул деньги. Дал мне пять рублей. Потом спросил:

– Зачем тебе на гауптвахте деньги?

– Бедным помогать, – ответил я.

Шофер ухмыльнулся. Затем он еще долго разглядывал часы и прикладывал к уху.

– Тестю, – говорит, – преподнесу на именины, старому козлу…

Мы вышли из кабины. Темнеющая между сугробами лежневая дорога вела к поселку.

Он встретил нас гудением движка и скрипом полозьев. Обдал сквозняком пустынных улиц. Собак здесь попадалось больше, чем людей.

Путь наш лежал через Весляну. Мимо полуразвалившихся каменных ворот тарного цеха. Мимо изб, погребенных в снегу. Мимо столовой, из распахнутых дверей которой валил белый пар. Мимо гаража с автомашинами, развернутыми одинаково, как лошади в ночном. Мимо клуба с громкоговорителем над чердачным окошком. И потом вдоль забора с фанерными будками через каждые шестьдесят метров.

Дальше, за холмом, тянулись серые корпуса головного лагпункта. Там возвышалось двухэтажное кирпичное здание штаба, набитого офицерами, стуком пишущих машинок и бесчисленными армейскими реликвиями. Там, за металлической дверью, ждала нас хорошо оборудованная гауптвахта с цементным полом. Да еще – с голыми нарами без плинтусов.

Уже различимы были ворота с пятиконечной звездой…

– Мы тебя на поруки возьмем, – сказал Фидель, – увидишь.

– Ладно. На гауптвахте отсижу. А в трибунале, я подозреваю, очередь лет на двадцать…

Мы шли через ров по обледеневшим бревнам. Я сказал:

– Посмотри документы. Неужели там указано время?

– Нет, – сказал Фидель, – а что?

– Куда, – говорю, – нам спешить? Пойдем к торфушкам.

Подразумевались женщины с торфоразработок. Сезонницы, которые жили в бараке за поселком.

– Да ну их, – говорит Фидель.

– А что, возьмем бутылку, деньги есть.

Тут я заметил, что Фиделю это не по вкусу. Что он поглядывает на меня с тоской.

– Идем, – говорю, – с людьми побудем.

– А с пушкой что делать?

– Автомат под кровать.

Фидель идет, молчит. Я говорю:

– Идем. Покурим, выпьем. Бардаки я и сам не люблю.

Спокойно посидим в тепле, без крика.

А Фидель говорит:

– Слушай. Вон он – штаб, рядом. Пять минут через

болото. Пять минут, и в тепле.

– На гауптвахте, что ли?

– Ну.

– Где пол цементный?

– Что значит – пол?! Имеется топчан. И печка. И температура по уставу должна быть выше шестнадцати градусов…

– Слушай, – говорю, – не по делу ты выступаешь.

Гауптвахта – впереди. И топчан, и шестнадцать градусов,

и военный дознаватель Комлев… А сейчас пойдем к торфушкам.

– Приключений искать? – твердит Фидель с досадой.

– Ах, вот как ты заговорил! Вот что делается с человеком, которому пушку навесили! Давай приказывай, гражданин начальник!..

Тут Фидель как закричит:

– Чего ты возникаешь? Ну чего ты возникаешь? Да пойдем куда угодно! Куда хочешь, туда и пойдем…

Мы направились в кильдим. Поднялись на крыльцо, отряхнули снег и вошли. Пахло рыбой и керосином. В углу темнели бочки. На полках лежали сигареты, мыло, консервы. Золотился куб халвы с оплывшими гранями. Возле рас каленного отражателя дремала кошка. Ниже возился петух.

Неутомимо и бешено клевал он мраморной расцветки пряник.

Тонечка протянула нам две бутылки вина. Фидель опустил их в карманы галифе. Потом мы взяли немного халвы и две банки свиных консервов.

Фидель сказал:

– Купи селедки.

Тонечка говорит:

– Селедка малость того… С запахом.

Фидель спрашивает:

– С плохим, что ли, запахом?

– Да с неважным, – говорит Тонечка…

Мы вышли из кильдима. Поднялись в гору. И вот оказились перед бараком с тусклой лампочкой над дверью.

Подошли к окну, стучим. Тотчас же высунулось плоское лицо. Женщина с распущенными волосами трижды кивнула, указывая на дверь.

В прихожей стояло ведро, накрытое куском фанеры. В углу на стене темнели брезентовые плащи. Под ними лежали черпаки, веревки и крючья…

В бараке – тепло. Чугунная печка наполнена розовым жаром. Из угла в угол косо протянута труба.

Нары завалены пальто и телогрейками. Прогнившие балки оклеены цветными фотографиями из журналов. На тумбочках громоздится немытая посуда.

Мы скинули полушубки. Присели к дощатому столу. Рядом кто-то спал, накрывшись одеялом. У окна сидела женщина в гимнастерке и читала книгу. Она даже не поздоровалась.

– Шестнадцатая республика, – загадочно высказалась о ней первая девица.

Затем позвала кого-то из глубины барака: