Боясь разочаровать ее, я поступаю так, как сказано. Чай горячий, не очень крепкий, но он смягчает внезапно возникшее ощущение кома в горле. Я делаю еще два глотка, прежде чем сжимаю чашку в руке и смотрю на темный чай. От поднимающегося пара у меня затуманивается зрение.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. О, эй, твой галстук развязался.

Она опускает сумку с камерой и тянется к моему галстуку. Я наклоняюсь к девушке, чтобы ей не пришлось вставать на носочки, и замираю. Или пытаюсь. Я невольно пододвигаюсь ближе, пока мои легкие не наполняет ее сладкий лимонный аромат, а тепло ее тела не успокаивает мою кожу.

— Как ты это сделал? — бормочет она, пока дергает за галстук и прячет кончик под мой жилет. — Ты никогда не бываешь растрепанным.

— Не помню, — говорю я, борясь с желанием прислониться своим лбом к ее.

— Трудный день?

Я думаю о том, где мы, и всё внутри сжимается.

— Бывало и лучше.

— Хорошо, выпей свой чай, — она проходит рукой по моей груди и плечам. — Пусть он сотворит свое волшебство над твоей британской душой.

Погладь меня еще. Гладь меня без конца.

Но она останавливается и бросает на меня еще один счастливый взгляд.

— О, я нашла твой телефон на комоде.

Она вытаскивает его из кармана и отдает мне.

Я смотрю на мобильный, держа его в одной руке, чай — в другой, и понимаю, что не могу сформулировать ни слова.

Софи похлопывает меня по плечу.

— Не могу поверить, что ты его забыл.

Я же больше ни в чем себе не доверяю. Не знаю, бежать отсюда или схватить ее и никогда не отпускать.

— Прогуляешься со мной? — спрашиваю я, пряча телефон в карман.

— Куда?

Куда угодно.

— Прогуляемся по городу. Мне нужно подышать.

Никто из нас не упоминает, что мы уже находимся на открытом воздухе. Она просто берет меня за свободную руку.

— Веди нас, Солнышко.

Софи

Район, в котором расположен стадион, находится в промышленной зоне, и это не благоприятствует нашей прогулке. Разумеется, Габриэль, не будь он иначе Габриэлем, пишет сообщение своему водителю, чтобы тот забрал нас и отвез в ближайшую гавань.

Здесь великолепно: сверкающая на солнце Ривьера, шелест веток пальм. Габриэлю так идет этот серый сшитый по фигуре костюм, плюс он надел солнечные очки, уложив волосы назад, так что они не закрывают ему лицо. У меня в голове всплывает образ танца Кэри Гранта.

Я не Грейс Келли, судя по моим джинсам и чаксам. Но с ним я никогда не чувствую себя неловко или не соответствующе одетой. Даже сейчас он шагает рядом, слегка касаясь моей поясницы, пока направляет вокруг пожилой пары, прогуливающейся, как и мы, рука об руку.

Как только мы проходим мимо них, Габриэль сует руки в карманы и смотрит на море. Он так красив на этом фоне, что почти больно смотреть.

Но еще этот мужчина кажется чем-то отвлеченным и неуверенным.

— Ты в порядке, Солнышко?

С секунду он молчит.

— В моем детстве у нашей семьи не было больших денег. Отец работал механиком. Родом из Уэльса, но осел в Бирмингеме.

Понятия не имею, почему он говорит о своем отце, но не собираюсь его перебивать. Я прекрасно понимаю, что Книга жизни Габриэля не открывается очень часто, если вообще открывается.

— Работал? Он ушел на пенсию?

Он фыркает.

— Уход на пенсию означает, что он работал на одном месте хоть какое-то время. Но мой отец никогда не задерживался на одной работе надолго. Он предпочел жить на пособие, — Габриэль сжимает челюсть. — Я не знаю, жив ли он на данный момент, так как отец ушел из моей жизни, когда мне было шестнадцать.

— Ох, — я больше ничего не говорю, чувствуя, что его потребность выговориться сильнее моего желания расспросить обо всем.

Он продолжает идти в медленном и уверенном темпе, глядя при этом на море.

— Моя мать была француженкой. Ее родители эмигрировали в Бирмингем после того, как ее отец занял руководящую должность на заводе «Ягуар». Некоторое время она работала бухгалтером. Она встретила отца, выбирая книги в одном из магазинов, где работал отец.

— Любовь к цифрам досталась тебе от нее? — тихо спрашиваю я, потому что Габриэль, кажется, витает в своих мыслях, выражение его лица напряжено.

— Полагаю, так, — он бросает на меня взгляд. Я не вижу его глаз за очками. — Мама умерла, когда мне было пятнадцать.