– Правильно. Чего говорить, если на той стороне против нас теперь немало и донецких с луганскими. Мы же их предали. Слили, как какашки в унитаз. Ради братства с хохлами и дружбы с американцами. Я бы на их месте так же поступил.

Бояркин хватил кулаком по столу.

– Хватит! Ты что, не видишь, что происходит? Против нас – впервые за несколько десятков лет – не бандиты, не мафия, не Народные фронты – а государственная машина. Государственная машина сорокамиллионного государства. Против нас люди, которые ходили в те же школы, что и мы, учились тому же, чему учились мы, знают то же, что знаем мы. Они – это мы, только у них нет никакой другой цели, кроме нашего уничтожения!

Я смотрел в стол.

– Братства больше никакого нет. Есть взбесившиеся псы, жаждущие крови и мести. Украинцы такие же, как и мы, русские, потому они не умеют ни прощать, ни забывать, ни отступать. Хочешь, я назову тебе сотрудников органов, которые работают с той стороны?

Я упрямо смотрел в стол.

– Ты что-то понял? Или как в стену горох?

– Зачем тогда мы оставили их? Зачем сдали Новороссию? Зачем договорились по Донбассу? В четырнадцатом можно было все решить малой кровью.

…

– Зачем… Денис Владимирович… зачем? Вы понимаете, что многие из тех, что сейчас против нас, были бы за нас, вовремя мы вмешайся. Мы сами кинули их на растерзание волкам – а потом упрекаем, что они договорились с ними.

– Никто никого не кидал. Каждый сам выбрал свой путь. Кто хотел – тот мог выехать в Россию, и выехал.

Я покачал головой

– Лукавите. Кто их тут ждал…

Бояркин кашлянул… мне удалось пробить его.

– Значит, так. Решение было принято руководством страны. Мы люди военные, можем только под козырек. А сейчас нашей стране грозит смертельная опасность. И ты это понял – там, на складе, да?

– Кто там на самом деле был?

– Одно из двух. Либо спецназ, либо наемники. Тоже спецназ, только бывший.

…

– По данным СВР, в Великобритании в составе САС создана так называемая «красная команда», или «красное крыло». В него берут только тех, кто с детства свободно владеет русским. Понимаешь?

– Гастеры?

– Они самые. Половина Прибалтики – там. Они сами и их дети свободно владеют русским, многие смертельно ненавидят нас. Хватает и наших… переселенцев. Слишком много из тех, кто с детства говорит по-русски, теперь на той стороне.

…

– Аналогичное подразделение пытаются создать в США – но у них проблема с набором, в то время как британцы уже достигли степени оперативной готовности. Еще несколько боевых групп формируется на передовой линии – Прибалтика, Болгария, Грузия.

Здорово.

– Я-то что могу сделать? Я опер, а не силовик.

– Ты выжил там – это первое.

– Заныкался, как таракан.

– Хотя бы. Софринская бригада ВВ – не баран чихнул. Два.

…

– Третье. От тебя и не требуется сходиться с ними в рукопашной. Мне нужны опера. Матерые, битые жизнью опера.

Да…

– Не мне тебе рассказывать, какие чудеса изворотливости приходится проявлять на оперативной работе.

Да уж. Когда начальство хочет сожрать, а коллеги – подставить, чтобы захватить крышуемые тобой объекты…

– Не сомневаюсь.

– Такие же чудеса изворотливости тебе придется проявить на новой работе. Я хочу не просто обрубать их концы здесь – я хочу добраться до них там.

– Это невозможно.

– Возможно, если постараться.

Бояркин сделал паузу.

– Короче?

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– А знаете…

– Знаю!

…

– Знаю, как ты «Кристалл» крышуешь, как ты у дяди Вовы решалой. Не стремно?

Я посмотрел на своего наставника – зло посмотрел.

– А вам? Своих щемить – как?

– Ты мне не свой!

…

– Ты продаешься за деньги. Мне хочется только надеяться на то, что ты просто оступился, а не пошел по наклонной. И это – твой шанс. Снова стать своим. Не только для меня – для нас для всех. Как в штрафбате.

– Или что?

Молчание было ответом. Я уже понимал, что это не УСБ и живым мне отсюда не выйти.

– Я знаю все – но я даю шанс. Сделаем дело – уедешь из страны. И даже то, что ты насшибал, бери с собой.

– Куда?

– Что – куда?

– Ехать-то куда?

– А ты что – не думал, когда крышевал?

– Нет.

Я и в самом деле не думал. Как выбраться из страны – знал, а дальше…

Бояркин… думаю, он тоже понял, что я думаю сейчас про это про все. Как знал он и то, что меня не сломать. Именно потому, что у меня позвоночник гибкий. Я буду гнуться – но не сломаюсь. Нет.