Утро было солнечным. Сентябрьское солнце над Балканами щедро отдавало тепло. Владимир брился у окна ванной, подставлял лицо лучам. На берегу реки мыл машины Джинн. Он был гол до пояса — мускулистый, сухой, загорелый. Джинн черпал ведром воду из реки и с силой выплескивал ее на покрытые пеной кузова. Вспыхивали брызги, стекала пена. А в нескольких метрах от машин… сидела на камне Сабина. Она сидела, обхватив руками колени и что-то, смеясь, говорила Джинну.

Мукусеев задернул штору на окне… Но смех все равно долетал. Владимир порезался и матюгнулся шепотом.

За завтраком Зимин спросил:

— А ты, Володя, всерьез в церковь собрался? К попу?

— Почему нет?

— Ежели хотите на дачу показаний его расколоть, то ведь у попов, как у адвокатов, — тайна исповеди.

— Я знаю, Илья Дмитриевич.

— Что же тогда вас ведет в храм божий?

— В вере хочу укрепиться.

— Ну-ну, а мы с товарищем Широковым попробуем сделать то же самое в прокуратуре. Есть, знаете ли, такая богиня — Фемида. Я в нее верю больше, чем в Иисуса Христа.

— Столько лет в прокуратуре и все еще верите? — удивился Джинн.

— Представьте себе, Олег Иванович, верю… А, черт! Башка болит, лишку я вчера выкушал.

Спустя полчаса Зимин, Широков и Живич уехали в Глину — административный центр района. А Джинн с Мукусеевым отправились в храм. Дверь церкви была открыта, но внутри не оказалось ни души. Они побродили между икон и вышли наружу.

— Ну и где этот попище? — спросил Джинн.

— Не знаю, — ответил Владимир. И вдруг сверху, с лесов, их окликнул голос:

— Что вы хотели?

Они подняли головы. Сверху на них смотрел бородач в робе, с кистью в руке. У него были живые, черные глаза и бейсболка на голове. «New-York» — блестели золотые буквы над козырьком.

— Нам нужен батюшка, — сказал Мукусеев.

— Подождите, сейчас спущусь.

Бородатый, прихрамывая, спустился, вытер руки тряпкой.

— Так где нам найти батюшку? — спросил Джинн.

— Я и есть батюшка, — по-русски сказал бородач. — Что нужно от меня православным братьям?

— Мы ищем людей, которые могут рассказать о судьбе русских журналистов, погибших здесь два года назад, святой отец.

— Сожалею, но я получил этот приход позже. Мой предшественник, отец Аксентий, отказался покинуть храм, когда его взорвали хорваты. Его завалило кирпичом.

— Он знал о взрыве и отказался покинуть храм? — спросил Мукусеев.

— Так, сын мой. Он предпочел погибнуть с храмом. К счастью, подрывник у усташей был никудышный и взорвать церкву они не сумели — только обрушили часть стены да изувечили купол… Если разговор у нас будет долгим, давайте присядем. У меня была сломана нога и мне трудно стоять.

Они присели на какие-то ящики, и Мукусеев попросил разрешения закурить.

— Кури, сын мой. Мы не в храме, мы подле него. Так что же привело вас ко мне?

— Поиск истины, батюшка.

— Увы, той истиной, которая нужна вам, я не владею.

— И все же, батюшка… Если вы обратитесь к пастве с просьбой помочь нам, вас послушают. Так?

— Возможно… Какого рода помощь вам нужна?

— Люди неискренни с нами. Мы полагаем, что многие жители Костайницы знают, что и как происходило здесь два года назад. Но никто не хочет сказать правды.

— Война ожесточает сердца, сын мой.

— Поэтому люди лгут? — жестко спросил Джинн. Священник посмотрел на него черными глазами, ответил:

— Не только поэтому. Не только… Многим сербам стыдно за то, что произошло. Они чувствуют свою моральную вину. Потому, что убийство русских — БРАТОУБИЙСТВО. И я, серб, скорблю и молюсь за души Геннадия и Виктора. И за души их убийц.

— Молитва, отец, доброе дело. Но этого мало, — сказал Джинн. — Братоубийство — наша общая славянская беда. Наша катастрофа, наша ЛюНависть…

— Слова ЛюНависть не существует, сын мой. Если ты поэт, то скорбно болит сердце Кирилла и сердце Мефодия.

— Я не поэт, отец. Я солдат.

— Веруешь ли ты?

— Да, отец, я верю. Но не в Бога, а в человека… Вы поможете нам?

— Я должен подумать, сын мой… А теперь ступайте 3 БОГОМ.

Они ушли, вслед им маляр-священник в дрянной турецкой бейсболке с надписью «New-York» положил крест… 3 БОГОМ. Скорбно болит сердце Кирилла… И сердце Мефодия.