— Куда это он?

Вице-мэр едва успел произнести эти слова, как Владимир, которому Лили как раз подавала виски, был уже за порогом. Прямо перед ним остановился автобус, открылась и закрылась дверца, и машина тут же рванулась вперед, унося Владимира, усевшегося рядом с водителем.

Спустя десять минут он вышел из автобуса в Канне, все так же под дождем, пешком, покинул город и стал подниматься по наклонной улице между двух каменных оград. И вот перед ним ворота с каменными львами по обеим сторонам, усыпанная мелким гравием лужайка и, наконец, крыльцо между колонн.

На мгновение он остановился и прислушался. В большой гостиной играл граммофон. Он открыл дверь и повесил на крючок фуражку и дождевик. Из холла ему была видна гостиная. Шведка нехотя возилась с граммофоном, а рядом с ней, развалившись в кресле, ее жених, граф де Ламотт, одетый с иголочки, лениво просматривал газету. Сидевшая за столом молодая особа по имени Жожо, разведенная с мужем, но тем не менее вечно враждовавшая с ним по разным поводам, заполняла страницу за страницей своим крупным угловатым почерком.

Русский собирался было пройти мимо них. Ламотт его окликнул:

— Эй, Владимир!..

Владимир, уже в дверях, повернул к нему угрюмое лицо.

— Вы наверх?

— Да. А в чем дело?

— Скажите-ка Жанне, пусть идет сюда! Попробуем хоть что-то придумать… До смерти скучный день… Может, съездить в Ниццу или в Монте-Карло?

Владимир в ответ только поморгал разок-другой и пошел наверх.

Виллу построили еще до войны, с типичным для Лазурного берега обилием мрамора, бронзы и фресок и, вероятно, поначалу обставили с соответствующей роскошью. Но затем ее, несомненно, стали сдавать внаем каждый сезон, ковры поблекли, а мебель то переставляли, то кое-как меняли. В один прекрасный день ее купила со всем содержимым Жанна Папелье да еще привезла туда всю свою лишнюю мебель из Ниццы и Парижа.

На втором этаже Владимир прижался ухом к двери и прислушался. Ничего не услыхав, он медленно повернул ручку, толкнул створку и удивился, что Жанна сидит и смотрит прямо на него.

Она находилась в постели, непричесанная, и поднос с чаем и поджаренным хлебом стоял у нее на коленях. Занавеси были еще задернуты, и в спальне было полутемно.

— Пришел! — просто сказала она.

Вряд ли сейчас ее узнали бы сидевшие внизу гости, привыкшие видеть ее одетой. Ей было лет пятьдесят, и черты ее лица после ночного сна казались очень резкими, а ее удивительно волевой лоб казался огромным под пучком жидких волос.

— Что они там делают? — спросила Жанна, когда Владимир молча уселся у нее в ногах.

— Эдна включила граммофон… Ламотт читает… Жожо пишет…

— Ты был на яхте? Слушай, забери-ка этот поднос… По пробуждении она всегда была спокойна, в ней даже проглядывало нечто потустороннее, будто ей требовалось какое-то время, чтобы снова стать собой. Глаза ее припухли, как у Владимира.

— Больше никого внизу не видел? Похоже, что Пьер и Анна ушли, не спросясь…

Пьер был дворецким, Анна — кухаркой.

— Что с тобой такое?

— Ничего…

Однако ему было не по себе. Он представил себе, что ожидаемое им событие может произойти с минуты на минуту. Шкатулка с драгоценностями всегда стояла внутри туалетного столика. Жанна часто, вставая с постели, ее машинально открывала…

— Ламотт поговаривает о том, чтобы съездить в Ниццу или Монте-Карло, — сказал он.

— А как погода?

— Дождь.

— Ну, тогда нет уж, спасибо! Кроме того, Дезирэ не любит, когда ездят в воскресенье вечером. Поедим что найдется в холодильнике.

В спальне все было разбросано как попало. Жанна, все еще не в силах подняться, потребовала сигарету.

— Все-таки им не следовало уходить, не сказав ни слова, — проворчала она. — Слишком по-хорошему я с ними!

Вечно одна и та же комедия. Слуги делали все, что хотели. Внезапно в один прекрасный день ее охватывала слепая ярость, она всех разом выгоняла и на два-три дня переселялась в гостиницу, пока не находила других.

— Хватит разгуливать по комнате! Ты мне действуешь на нервы! Вот что, раздвинь занавески!

В спальне стало еще мрачней, так как уже темнело, и комнату охватила печаль дождливых сумерек.

— Нет! Задерни их! Зажги лампы…

Перед ним она не стеснялась своего вида, могла показаться без прикрас, и физически, и нравственно. И ей было совершенно безразлично, что она выглядела старухой, когда хмурила лоб.

— Ты мне так и не сказал, был ты на яхте или нет.

— Был.

— Элен видел?

— Да, она была там.

— Что она делала?

Жанна скребла голову ногтями, как будто сидела одна.