– Пойдем, польешь, – сказал он, вытаскивая из багажника канистру с водой.

Отошли подальше в чащу, Родион разделся до пояса, а Соня старательно принялась поливать его, склонившегося в три погибели. Как и в прошлый раз, хитрая импортная красочка сошла почти мгновенно. Родион, приоткрывая глаза, видел, как стекавшие с его головы струи уже стали прозрачно-чистыми. Старательно вытерся предусмотрительно прихваченным махровым полотенцем, на всякий случай сломал и втоптал подошвой в землю темные очки, в которых играл роль спецназовца, – чтобы ни малейшей зацепки-ассоциации… Надел свои, вернулся к машине и посмотрелся в боковое зеркальце. Вытащил изо рта пластинку, из ноздрей – хитроумные вставочки, столь неожиданно пригодившиеся еще раз. Затолкав все это в пустую сигаретную пачку, скомкал ее и кинул в лес – где ей и суждено пролежать до зимы, шумно отсморкнулся, прочищая ноздри, вдохнул полной грудью. Мир был красочным и прекрасным.

– Херувим… – фыркнула Соня, глядя, как он старательно причесывает мокрые волосы. – Честное слово, ты там был неузнаваем, если со стороны смотреть… А где ты все это раздобыл?

– Да так, подарили… – сказал он рассеянно. – Я же тебя о деталях не спрашиваю? Садись, поехали…

– Полицаи, – сказала она, едва успев захлопнуть за собой дверцу.

Родион глянул в зеркальце заднего вида. Далеко позади неспешно двигалось бело-синее пятнышко, для легковушки чересчур высокое – значит, уазик…

Страха не было, даже удивительно.

– Раздевайся! – прикрикнул он, одним рывком сдирая с себя белую футболку.

Это пуркуа? [8] – Живо! – Он рывками сбросил с ног кроссовки, нажал где следует, откидывая свое сиденье, то же самое проделал с Сониным, и она, пискнув от неожиданности, опрокинулась на образовавшийся мягкий диванчик. – Живее!

Не теряя ни секунды, сорвал с нее черные штаны с пестрыми вставками и, едва сняла футболку, навалился сверху, припал к губам, расплетая косу, сжимая ладонями виски, очень быстро игра перешла в настоящее, непритворное барахтанье желающих друг друга тел. Соня сплела руки у него на спине, и он, как ни стучала кровь в висках, пытался сохранить уголок сознания трезво-рассудочным, скользя ладонями по ее телу, слушал шум мотора.

Машина – точно, уазик по звуку – неторопливо приблизилась, рядом с «фордом» скрипуче визгнули тормоза – и буквально через пару секунд с неимоверным лязгом скрежетнули шестерни в коробке передач, машина прямо-таки прыгнула вперед…

Досчитав про себя до пяти, Родион приподнялся, посмотрел через лобовое стекло. Уазик стремительно удалялся.

– Порядок, – сказал он, опускаясь на сиденье. – Провинциальная милиция еще сохраняет крестьянско-пуританский взгляд на жизнь, застеснялись ребятки за голыми подглядывать, это тебе не городские, те из чистого кайфа потаращились бы пару минут. И запомнят они не номер и не марку, а голую парочку…

– Ты гений, Клайд, – подхалимским тоном сказала Соня, лежа с закрытыми глазами. – Я тебя обожаю… Иди ко мне, а?

Демократы в свое время вылили Ниагару помоев на качество преподавания в советских вузах. Быть может, они оказались полностью правы насчет гуманитарных (которые все поголовно и заканчивали сами), но технарей в приснопамятные застойные годы готовили на совесть…

Родион в полторы минуты без особых хлопот, предварительно обесточив, разделался с кабелем, питавшим электричеством один из подъездов длиннющей панельной девятиэтажки, унылой, как экономические программы Явлинского. Для этой операции потребовались резиновые перчатки и минимальный набор инструментов, уместившийся в карманах куртки. Еще полминуты ушло на чисто косметический ремонт – он замаскировал поврежденное место серой матерчатой изолентой, в свете фонарика выглядевшей так, словно она пребывала здесь с момента возведения дома.

Выйдя из подъезда, он совершенно спокойным шагом прошел в глубину двора и сел в «форд», поставленный в самом темном углу. Взял у Сони зажженную сигарету. Обесточенный подъезд широкой лентой унылого мрака делил дом примерно пополам. В нем понемногу распространялась тихая паника, прекрасно видимая снаружи: в окнах там и сям замелькали лучи фонариков, колышущееся, тусклое сияние свечей, вспышки спичек. Кое-где лучи фонариков зажглись и на площадках – самые технически грамотные (или просто полагавшие себя таковыми) кинулись к распределительным щиткам, чтобы всласть там поковыряться. И ничего не добились, конечно: даже окажись среди жильцов дипломированный спец, ему потребуется час-другой, чтобы отыскать поврежденное место…

Заскрипели балконные двери, кое-где послышалась раздраженная перекличка сердитых голосов – один за другим несчастливцы наглядно убеждались, что беда постигла лишь их подъезд, а все остальные безмятежно светятся. Им оставалось лишь посочувствовать, случайным жертвам ювелирно продуманной гангстерской операции – отыскать поздним субботним вечером дежурного электрика не смог бы и старик Хоттабыч. Район весьма непрестижный, обычная рабочая окраина, где на приличные чаевые рассчитывать нечего, «аварийка» сюда лететь с космической скоростью не станет…

– Ты в диверсантах не служил? – поинтересовалась Соня.

– В инженерах я служил, – сказал он весело. – Иногда и гнилая интеллигенция к толковому делу пригодна…

– А у меня родителя недавно током стукнуло, когда выключатель чинить полез.

– Он у тебя гуманитарий, а я у тебя технарь…

– Бандит ты у меня.

– Сама такова. Марксистка.

– Не обзывайся.

– Я и не думаю, – сказал он серьезно. – Бородатый писал, что все состояния нажиты бесчестным путем. А поскольку мы с тобой эту теорию блестяще оправдываем, претворяя в жизнь, оба мы и есть марксисты. Неосознанные.