«Девятка» прыгнула вперед, едва не сшибив его. Дог с воем мчался вдоль улицы, вырвав поводок у хозяйки. «Ока» пылала, а белая машина с убийцей неслась прочь, как метеор, когда Родион сообразил вскинуть пистолет, она уже свернула за угол, отчаянно визжа тормозами, едва не столкнувшись с автобусом…

На балконе кто-то кричал. То, что осталось от машины, было окутано черным тяжелым дымом. Родион с застывшим лицом пошел к «Форду», испытывая, как ни странно, что-то вроде облегчения от того, что кто-то решил за него нелегкий ребус. Висок сверлила боль.

…Последний раз Родион здесь был лет восемь назад, но с тех пор в кабинете ничего не изменилось – те же тяжелые книжные полки с добротными, ранешними томами, большей частью изданными еще до революции, массивная мебель, настольная лампа с зеленым абажуром, каких не делают уже лет сорок, высокая малахитовая ваза со скромной серебряной табличкой на черной мраморной подставке: «Профессору А. В. Кладенцеву – И. В. Сталин. 13. 10. 1949».

Бесшумно появилась супруга академика с редким именем Фелиция, поставила поднос с китайским кофейным сервизом, сообщила:

– Родион Петрович, Алексей Васильевич выйдет из ванны через семь минут… Угощайтесь.

И величественно прошествовала к двери – глядя со спины, можно дать и тридцать пять, но на самом деле пятьдесят два, на тридцать лет моложе знаменитого супруга. Тридцать лет они и прожили, кстати, с тех пор, как гениальный монстр геологии отбил ее у какого-то полковника. Единственное, что ее огорчало и тогда, и теперь – что «академикша» звучит гораздо непригляднее давно ставшего привычным «профессорша».

Родион нехотя взял простое печеньице шантарского изготовления, откусил уголок, рассеянно глядя на один из портретов – писанный маслом. Товарищ Берия зорко и хищно смотрел со стены куда-то в угол – с таким выражением, словно там притаились недобитые вейсманисты-морганисты.

Кладенцев был единственным в Шантарской губернии настоящим академиком – то есть членом Академии наук СССР, а не каких-то там юморных контор, расплодившихся в последние годы. Отец шантарской платины получил сие высокое звание еще в годы генералиссимуса, когда званиями особенно не бросались.

В случае, если бы природа по какому-то неведомому людям капризу создала общество с обликом тиранозавра и мозгом Ньютона, это и был бы точный портрет А. В. Кладенцева, последнего, пожалуй, из блистательной плеяды себе подобных. Когорта «византийцев генералиссимуса», как их когда-то назвал Раскатников-дед (тайно сокрушавшийся, что самому не хватило всего пары ступенек, чтобы войти в их число), по его же словам, состояла из индивидуумов особого склада, и после пятьдесят третьего года пополнялась лишь за счет жалких эпигонов, пусть и не уступавших в интеллекте.

Народ этот, свирепый и талантливый, ни в чем не признавал полумер, начиная от многочисленных любовей и кончая интригами. Если работали – то до обмороков и временной слепоты, если хотели друг друга сожрать – средствами не брезговали. Только наивный интеллигентик времен заката перестройки мог предполагать, что академика Вавилова сгубил тупой следователь НКВД, типус с тремя классами церковно-приходской школы и одиноким значком «Ворошиловский стрелок». Великого генетика схарчили, не оставив даже косточек, кондоры его полета, блестящие научные умы с замашками тиранозавров. Блестящий ум и высокая мораль в жизни сплошь и рядом бредут по разным дорожкам…

По слухам, в свое время Кладенцев насмерть схлестнулся с самим Берией – из-за некоей беспутно красивой аспиранточки. Достоверно известно, что ни Берия, ни Кладенцев не умели уступать или отступать. Согласно той же легенде, Кладенцев во время решительного объяснения запустил в соперника толстенным томом трудов вождя и учителя, разбив историческое пенсне. Лаврентий Павлович помчался ябедничать автору трудов, прозрачно намекая, что тот, кто нынче швыряется трудами вождя, завтра, чего доброго, и в самого вождя швырнет чем-нибудь вроде адской машины. Однако в те годы шантарская платина была Сталину важнее уязвленного самолюбия Лаврентия, и вождь лишь посмеялся в усы, изрекши:

«Оказывается, легкое чтиво я пишу, Лаврентий, – не то что насмерть не убило, даже синяка не оставило…» И подарил Кладенцеву тогда еще профессору, ту самую вазу.

Неизвестно, как там обстояло в действительности: мелкие людишки обожают выдумывать о титанах пошлые историйки, не выходящие за пределы их собственного убогого воображения. Известно лишь, что Кладенцев в самом деле враждовал с Берией, но из-за того, что шантарская платина была Сталину и в самом деле необходима, вышел из схватки целехоньким. Происходя по обеим линиям из шантарских крестьян, он был наделен исконно дворянским высокомерием и ненавидел шагать в ногу. А потому после того, как Лаврентий Павлович покончил жизнь самоубийством примерно двадцатью выстрелами в упор, Кладенцев повесил в кабинете его портрет, произнеся вошедшую в анналы фразу: «Мудак был невероятный, но светлейшая голова, а уж враг – пальчики оближешь…» И завалил ЦК письмами, требуя освободить Серго Берия.