Поднесла пучок трав к печному огню, поджигая его, направляя струйку дыма в сторону мужчины.

Тот не двигался, напряжённо наблюдая за каждым жестом старухи. Не переча, не мешая, слушая невнятное шептание заговора, уверенно слетавшего с невидимых уст ведуньи.

В танцующих вспышках огненного вихря сгорбленная фигура Рухи принимала немыслимые очертания Химеры, явившейся порождением Тифона и Ехидны.

Соприкоснувшись с неведомым, Герард чувствовал себя неуверенно. Проваливаясь в забытьё, вдыхал дымный, сладковатый и тёплый пьянящий аромат, усиливающий чувственность.

— Лягте, ваше сиятельство, — мягкое касание к плечам опустило его на подушки.

Он ждал. По лицу блуждала расслабленная робкая улыбка. Знал, что встреча состоится. Он так этого хотел.

Открыв глаза в наступившей звонкой тишине, не поверил увиденному. За столом, где только что сидела старуха, на краешке скамьи, сидела его Птаха.

Герард вскочил:

— Таша…

Она, увидев его, вскрикнула. Взмахнув руками, бросилась к двери.

Нет, он не даст ей уйти! Откуда прыть взялась? Уже стоял перед ней, подпирая дверь спиной, удерживая пфальцграфиню за локоть:

— Не уходи, выслушай, — склонился к ней, вдыхая нежный, свежий запах её мокрых распущенных волос. Можжевельником пахнут.

Она подняла на него глаза: испуганные, тревожные, настороженные.

Смотрел в них, не узнавая своей Птахи:

— Таша… — обнял, прижимая, холодную, влажную, дрожащую. — Ты замёрзла.

Стояла застывшая, безучастная к происходящему, осуждающе глядя в его глаза.

— Прости, — не выпуская, скользя руками вдоль её тела, опустился перед ней на колени, прижимаясь лицом к сырой сорочке. — Ты должна меня понять: я не мог поступить иначе. Я вынужден был ждать. От этого зависела жизнь тех, за кого я несу ответственность. Ждал, а время бежало. Оно не ждёт. Прости…

Поднял на неё глаза.

Перед ним на белой ткани сорочки проступало красное пятно. Птаха выскальзывала из его рук, слабея, отталкивая его, растворяясь, а он не мог ничего сделать.

— Не уходи… — Знал, что невозможно удержать видение.

— Вернись… — Разрывало на части от бессилия.

Рванулся, ударяясь в дверь, приходя в себя, смаргивая с ресниц непрошеные слёзы.

— Полежите ещё немного, не спешите, — старуха прижимала его к подушкам.

Молчал, тяжело дыша, мрачно уставившись на огонь в печи… Не поняла. Не простила.

— Говоришь, скоро с ней встречусь? — уцепился в ведьму. Вот тогда и вымолит у неё прощение. Времени для этого будет целая вечность.

Руха не спеша кивнула.

— Не уходи… — Нёсся со всех сторон глухой шёпот.

— Вернись… — Обволакивало, вытаскивая из тягучего вязкого забытья.

— Ne hochu! — сдавленный крик разбил гулкую тишину, звонким эхом раскатился под высокими сводами пещеры.

Наташа взмахнула руками, слыша плеск воды. Пугаясь, метнулась в сторону, приходя в себя. Мелодичный женский голос ласкал слух, успокаивая. Она повернула голову на звук, всматриваясь в лицо, склонившееся над ней.

Русалка со светлыми вьющимися мокрыми волосами что-то говорила. Нет, уговаривала. Непонятная речь сбивала с толка. Сосредоточилась на губах говорившей. До неё медленно доходил смысл сказанного.

Незнакомка, увидев её внимание, замолчала, широко улыбаясь, повторяя вновь:

— Помоги мне. Двигайся.

Девушка перекатывали, выталкивали из воды. Она, поддавшись просьбе, ухватившись ослабевшими пальцами в руку женщины, напрягла непослушное тело и оказалась на суше.

Что пытаются до неё донести — не слушала, осматриваясь в полумраке. Взгляд цеплялся за каменные выступы гладких высоких однообразно-серых стен с охристыми разводами, завершающимися высоким куполообразным сводом.

Робкий свет, пробивающийся откуда-то сбоку, добираясь до воды, рассеивался, истаивал.

Дыхание сбивалось от сильного гулкого стука сердца. Тело от напряжения дрожало. Позывы тошноты стягивали скулы. Резь под грудью усиливалась, пугая.

Пфальцграфиню повернули на бок и русалка посоветовала: