И будто пропало ослепительно счастливое праздничное утро, и я уже не слышала, о чем рассказывали другие ребята. Грудь теснила невысказанная боль. Я опять не как все. Обступили детские печали прошлого. Кружился хоровод невеселых мыслей, непомерно разрастался снежный ком обид... Не помню, как прошел день.

По возвращении из школы снова вспомнила разговор одноклассников с Евгенией Александровной. Заныло сердце. Грусть заскулила беззащитным щеночком, тоска легла на сердце, словно иней на блеклую траву. Чем меня можно порадовать? Господи, да хоть бы чем! Мне ли копаться и выбирать?! Зачем мечтать? Я не имею права просить и надеяться. Все равно ничего для меня не сделают.

Уже выходила из низины на свою улицу, и тут тоскливым потоком хлынули слезы, сплошной стеной застилая глаза. Упала ничком в траву, — и не было горестней слез за последний год. Хотелось орать во все горло: «Я тоже хочу радости, хочу чего-нибудь особенного, интересного!». Но только плечи содрогались, распластавшись на плотном зеленом ковре, и губы шептали: «И это называется жизнь? Выполнять что велено? А что еще?»

Выплакалась. Успокоилась. Что поделаешь? Я же иждивенка. Такова безысходная неотвратимость моей судьбы. Без вариантов. Поплелась домой. Ничего, когда вырасту и выучусь, по-своему жизнь буду строить. С радостью.

Дома бабушка хлопотала у керогазов. Один вспыхнул. Мощный столб огня доставал до потолка. Казалось, он заполнил узкие сени полностью. Жутковатое зрелище! В первый момент, как вообразила, что без хаты останемся, земля поплыла из-под ног. «Выноси второй, пока тоже не полыхнул», — требовательным криком бабушка привела меня в чувство и, охватив мокрой тряпкой огненное чудовище, выскочила во двор. «Елки-палки, лес густой! И какой дурак придумал такую неудачную конструкцию? На всякий пожарный случай могли бы поставить кран, перекрывающий доступ керосина. Все на селе жалуются на ненадежность керогазов», — бурчала я, заливая огонь водой. От волнения захотелось пить. Взяла ведра и пошла к колодцу.

Жизнь продолжалась.

ПРАЗДНИК КОСТРОВ

Сегодня мы готовим огород к вспашке. Я стягиваю тыквенные плети в кучи, а бабушка раскладывает их поверх сухой картофельной ботвы. Коля и троюродный брат Вова занимаются самым интересным на свете делом — жгут ботву и пекут картошку. Пахнет свежеразрытой землей, нагретой нещедрым сентябрьским солнцем, поздними яблоками, ароматным горячим дымом. От всего этого здорово на душе, и весь мир кажется состоящим из удивительных костров, высокого синего неба и теплого шаловливого ветерка. А еще — из радости, что вовремя убрана картошка, из улыбки бабушки, довольной богатым урожаем и хорошими помощниками.

Мы с братом перетаскали в подвал подсушенную картошку и теперь сидим у костра с ощущением приятной тяжести в плечах и гудения натруженных рук, выполнивших «мужицкую» работу. В распахнутые старые телогрейки летят искры. От дыма разлетаются надоедливые злые осенние мухи. Ничто не мешает нам радостно воспринимать чудный день.

Праздник костров — не только для детей. Соседи на своих огородах переговариваются бодро, с шутками-прибаутками, а кто и песню заводит.

— Хлеб и картофель в закромах — жить можно! Свекла пока в поле. Но без нее еще никто не помер. Бог даст убрать, — жизнь слаще покажется, — говорит сосед Петрович, вытирая руки о штаны и промокая платком пот, выступивший из-под тусклого козырька старой военной, заскорузлой, сильно выцветшей фуражки.

Ему очень хочется поговорить.

— Горожанин, приехавший в село помогать, не может полностью понять крестьянина, растившего урожай с зернышка, с клубня от ранней весны до поздней осени, как не могут по-настоящему любить своего ребенка родители, по воле судеб не воспитывавшие его с пеленок.

И не беда, что соседа мало кто слушает. Его слова и мысли текут сами собой:

— Городской человек, не знавший земли с детства, не способен оценить труд крестьянина, проникнуться его добрым духом, радостью встречи с урожаем. Он оставляет в поле мелкую картошку, зарывая ее сапогом, полученным в конторе на время. Он и лошади «тпру» говорит по-городскому скоро, раздраженно, без крестьянской неспешной нещедрой ласки, похлопывания скотины по спине, поглаживания по морде, — продолжает философствовать Петрович.

Соседские ребята прибежали к нам на запах печеной картошки и, уже не спрашиваясь, перескочили через межу, оглашая огород веселым: «Бог в помощь!»

И тут же получили шутливый ответ:

— А где вчера были, когда мешки рядами стояли?

Но затем последовало галантное приглашение к «столу», то есть на стеганки вокруг костра.

Пацаны, как взрослые, ведут разговор об урожае, о предстоящих дождях. Потом начинают хохотать, вспоминая удивительные по форме картофелины, и доказывать, что в школе, на выставке «смеха», лучше их экспонатов не будет. А еще хвалятся огромными гарбузами (тыквами), расставляя руки все шире и шире. Они почти не врут. Я сама не раз сидела на тыквах (так их называют в городе), которые мне по пояс.

Бабушка берет ком земли, растирает в ладонях и, улыбаясь, говорит:

— Благодатная кормилица наша.

— Как пахнет! — добавляет она, глубоко вдыхая запах рук.

— Разве земля пахнет приятно? Она же вонять должна. В ней же навоз, — брезгливо кривит губы худенькая городская девочка, приехавшая с отцом за картошкой.

— А у хлебушка, какой запах? — усмехается бабушка.

— Ну, то хлеб, — недовольно тянет девочка.

— Земля пахнет свежестью, зеленью, а еще трудом, урожаем, радостью нашей.