Я написала сочинение о том, как в раннем детстве ходила с Витьком в лес смотреть на лосей. Вложила в этот рассказ восторженное восприятие природы, светлую память о друге. Душу перед учителем раскрыла. Мое сердце сладко замирало и трепетало в предвкушении яркой и строгой реакции учителя.

А на следующий день Иван Стефанович сказал пару слов о сочинениях учеников, а потом брезгливо взял за уголок мою тетрадь и бросил на стол с презрительными словами:

— Некоторые списали за неимением своей головы. Что подвигло тебя на такой «подвиг»? Опровергаешь устоявшееся мнение о себе.

И жест сделал такой, будто руку вытер о пиджак.

Я была сражена, уязвлена, оскорблена! Непредвиденное обвинение попросту ошеломило, оглушило меня. Мое сердце упало в глубокую темную яму. Заподозрил в обмане, совершенно не зная человека!? Убил своей необъятной самоуверенностью! Захлестнувшая обида не позволила мне понять, что, вообще-то говоря, его слова — комплимент. Списывают из книжек, а в них плохо не пишут. Но чувства опережали мысли. Сознание того, что меня записали в обманщицы, выбило из мозгов все разумное.

Учитель с безразличным лицом выставлял оценки, а я молча страдала. Мне показалось, что никто из одноклассников не усомнился в словах учителя. Мы же привыкли им безоговорочно верить. Подняла руку. Но Иван Стефанович лишил меня удовольствия высказаться, желания оправдаться.

И все же я подспудно чувствовала гордость за себя. Не сорвалась, не возмутилась, смогла «затормозить». Взрослею? Преодолеваю еще одну ступень на лестнице надежд?

Всю осень, как обычно, если погода хорошая, мы ежедневно работаем в колхозе после двух уроков: русского и математики. Наверное, поэтому учитель предложил нам следующую тему для сочинения: «О работе в колхозе». Я подробно описала, как теплым сентябрьским утром медленно иду через лесок, вдыхая ароматы поздних цветов, наслаждаюсь звуками леса, очаровываюсь каждой травинкой, каждой веточкой, восхищаюсь изгибами корней, прелестными сочетаниями красок растений, потому что мое сердце радостно раскрывалось впечатлениям природы.

Еще написала о восторженном состоянии во время работы, о радости общения с друзьями, учителями, об ощущении полезности. Не забыла рассказать о том, как мы едем в открытой грузовой машине, и при этом в голове у меня рождаются восторженные слова и песни, потому что «золото полей чередуется с пестрыми лесополосами, а теплый ветер дует в лицо и развевает волосы. И все эти мелочи складываются в счастливое, радостное». А в ответ услышала: «Что за глупый пафос на уборке картошки? Четыре поставил только за то, что пишешь без ошибок». И криво усмехнулся.

Он охаивает мои непогрешимо честные, передаваемые без искажений наблюдения и чувства? Ему нужна условная схематичная изобразительность героев? Ему претит мой излишне натуралистический реализм и восторженность? Конечно, издевательский смех может убить в человеке любой пафос. Но когда я работаю в кругу одноклассников, во мне на самом деле поднимается волна радости. В коллективе я не чувствую одиночества, в моей душе не накапливается раздражение. Я хочу обнять весь мир, наверное, потому что такое общение мне необходимо. «Если вы не замечаете природы и не понимаете, что с Юлией Николаевной работать в поле интересней, чем с «химиней», это совсем не значит, что все вокруг такие же бесчувственные «сухари» как вы»! — молча возмущалась я.

Писать для учителя больше не хотелось. Я и раньше сомневалась в качестве своих «произведений», а теперь, сама того не осознавая, окончательно поверила в свою никчемность, примитивность, в отсутствие способностей, в то, что все во мне пустое, глупое, вздорное, ненужное. Но желание выражать свои чувства не пропало, поэтому я говорила и говорила везде, где только появлялась возможность высказаться. Особенно на колхозном поле и по возвращении с него, когда приходилось несколько километров идти пешком. Ребята слушали и спрашивали:

— Откуда ты столько знаешь?

— У родителей много книг, — отвечала я.

— Дай почитать.

— Не разрешают. Не обижайтесь, — сочиняла я на ходу.

Ребята верили и просили рассказывать еще и еще. Иногда они интересовались:

— Как называется книга, которую ты сейчас читаешь, про что она?

Я, смеясь, отвечала: «Секрет». Потому что сама не знала, о чем буду рассказывать в следующий раз. Просто начинала первую строчку, а потом мысли бежали, бежали. Я не замечала ни времени, ни лиц товарищей...

Случалось мне несколько дней не находить слушателя, тогда я рассказывала самой себе. Бабушка подозрительно смотрела на меня и как-то робко говорила: «Уж больно завлекательно пересказываешь, ну прямо как артистка! Урок так не проговаривают, сама в школе обучалась». Я опускала глаза. Краснели уши. Бабушка успокаивала меня и отправляла по делам, замаливать грехи работой. Если не удавалось выговориться, рассказы снились мне по ночам. Я в буквальном смысле перелистывала страницы своих сочинений, радовалась удачным фразам, красивым эпитетам. Такие сюжеты разворачивала! А просыпалась — одна таблица Менделеева в голове! Напрочь забывала «прочитанное».