— Вместо того чтобы слушать, читаешь заплесневелые фолианты никчемных писак! Вот и славненько! Зарабатываешь оплеухи? Может статься: это мое тебе последнее предупреждение. Не надоели нотации? Обнаглела от безнаказанности. Не гложут сомнения в правильности поведения? — неожиданно быстро реагирует Ася Петровна.

Ох уж это недремлющее учительское око! Я краснею и прячу серьезного классика в парту. Если бы не противная желчь, «химичку» иногда полезно ее послушать. Умеет кудряво выражаться, — думаю я одобрительно.

— Что за шум? Мертвецы проснутся, в гробу перевернутся! Кого угодно быстро заставлю замолчать. Очередной бзик? Что там у вас неладно. Сойдясь вместе, вы всегда представляете угрозу уроку. Ох, задам вам перцу!.. Как отвечать, так сразу язык проглатываешь и в тварь бессловесную превращаешься. Не канючь. Собери последние крохи разума и приготовься отвечать. Лень тебя сгубила. И душа, и тело обленились, вот и говоришь наобум. Не стыдно?

Я не оборачиваюсь, чтобы выяснить, кому предназначаются «комплименты».

Опять сухой гневный крик: «Приспичило? Сбежать намылился! Это только предлог!»

Слышу бурное несогласие класса. Я гляжу на злое грозное лицо учительницы, на смешные белые завитки на макушке, совсем не вяжущиеся с ее возрастом, и вяло пытаюсь понять причину ее недовольства. Речь «Аси», перенасыщенная руганью, произносимой нудным, бесцветным голосом, не трогает.

— Не маленький, потерпишь до конца урока, — донесся теперь уже визгливый голос, обращенный к Грише.

Забегая немного вперед, скажу, что все в школе знали о его плохом здоровье.

Гриша бледнеет, ежится и опускает голову к парте. Староста заступается:

— Ася Петровна, Гриша не хулиган. Раз просит, значит, ему надо выйти.

— Я давала тебе слово? В адвокаты нанялась? Ну-ка, защитница, марш в угол. Поучись молчать.

— Иногда человеком надо быть, — пробурчала я так, чтобы учительница услышала.

— Напрашиваешься на беседу с родителями? Устрою! — огрызнулась «Селитра».

— Гриш, уйди без разрешения, — шепчет Яша.

Но тот еще сильнее вжался в парту, и только поднятая рука с чуть подрагивающими пальцами медленно качалась.

— На перемене — игры, на уроке — гвалт! Никого не выпущу до конца урока, — распаляется Ася Петровна.

В классе стоит тревожная тишина. Еще через минуту жуткая, тяжелая тишина обступила класс. Казалось: все слышат, как из-под первой парты по некрашеному полу вытекает темный ручеек. Гриша лежал на парте вниз лицом, плечи его тряслись от сдерживаемых рыданий. Класс молчаливо, жестко осуждал учительницу, он готов был взорваться от напряжения, и только неловкость ситуации сдерживала его. «Селитра» поняла нас и ушла из класса.

Никто никогда не вспоминал о происшествии. Только в отношении к «Селитре» добавилось грубости и неуважения.

СНЯЛИ

Давно произошла эта история, а до сих пор аукаются ее последствия.

По селу шли разговоры, будто какого-то областного начальника «попросили», и теперь ему подыскивают работу в нашем райцентре. Колхозом он не может управлять, «хомут» слишком тяжелый. По юридической части — образования нет. Все решили, что метит он в директора школы. В дальнюю деревню не поедет, а наша школа по всем показателям — на первом месте. В такой легко работать: как по накатанной дорожке пойдет. Сначала никто в школе не обращал внимания на сплетни, с недоверием встретили новость. Но как-то отец пришел со станции бледный и говорит матери: «Приказали уйти по собственному желанию, иначе все равно выгонят, найдут, к чему придраться. Я отказался».

И началась мышиная возня: комиссия за комиссией, контрольная за контрольной. Ученики понимали, в чем дело, и учились с еще большей ответственностью. Не вышло у проверяющих придраться. Взялись за хозяйственную деятельность. И там одни плюсы. Нет денежных перерасходов. Чистота кругом. По колхозным делам — одни грамоты. Школьная производственная бригада по области и по стране хорошие места занимает. Выпускники поступают в вузы и техникумы. Выполняется план по ученикам, оставшимся в селе трактористами, шоферами, доярками.

Целый год копали. Тот начальник уже нашел себе другое место, и проверки шли уже из принципа. Наконец, нашли зацепку. Отец ходил в школу в кителе цвета хаки, в темно-синем галифе и сапогах. Военком попытался найти подтекст в таком внешнем виде: «Почему не в гражданском костюме? Что вы хотите этим показать?..» Отец доказывал, что имеет право носить офицерскую форму без погон, потому что в войну был лейтенантом и что никакой политической подоплеки его одежда не несет.

И все-таки нашелся повод. Оказывается, в коридорах школы нет плакатов со словами Н.С. Хрущева. Висели только высказывания ученых, да ленинский лозунг: «Учиться, учиться и учиться...»