Вполне в ее духе.

Лучше разбирается в мертвых, чем в живых.

Торкель пообещал позвонить ей позже вечером, чтобы они смогли обменяться впечатлениями о первом дне. Так они обычно и работали, и его обрадовало то, что Урсула оценила его предложение. Он остановился. Это дорога обратно? Возврат к уже знакомому, к тому, что у них уже когда-то было? Возможно, там-то он и совершил ошибку. Попытался превратить их отношения в обычные отношения между мужчиной и женщиной. Их близость строилась на том, что они вместе раскрывали преступления. Не на том, что они жили вместе и составляли пару, как все остальные.

Ему хотелось этого.

А ей вовсе нет.

Такова правда.

Дом Турссонов располагался к северу, позади рощи за домом Карлстенов, и, по словам Фабиана, туда вела узенькая тропинка. По ней в день трагедии пришла к дому соседская девочка Корнелия.

Рядом с заброшенной сушилкой Торкель быстро обнаружил утоптанную тропинку, уходящую тонкой змейкой в густой лес. Он прибавил шагу. Было приятно войти в свежий лес с его ароматами и очистить голову от зловонного запаха запертой смерти. Здесь, всего в десятке метров от прорезающейся во дворе зелени, весна продвинулась совсем не так далеко. Земля была по-прежнему влажной после зимы, и кое-где еще лежали разрозненные кучки снега, прежде всего с теневой стороны больших деревьев. Торкель поднялся на невысокий холм и остановился. Сквозь кустарник метрах в тридцати виднелся желтый дом. В просмотренном Торкелем материале о семье Турссон содержалось не особенно много. Мужчина и женщина лет сорока с дочерью. Муж работает в финансовом отделе муниципалитета, а жена – в здравоохранении. Их дочка часто играла с соседскими мальчиками. На Пасху они уезжали к родственникам и вернулись домой в среду вечером. На следующее утро Корнелия побежала к соседям и обнаружила трупы. Жаль, что Турссонов не было дома. Расстояние между домами невелико, Турссоны, вероятно, слышали бы выстрелы и смогли бы указать точное время убийства. Кроме того, это избавило бы их дочку от жуткого впечатления – от вида убитой Карин в прихожей. Правда, это с таким же успехом могло бы закончиться катастрофой, если бы они побежали к соседям посмотреть, что происходит, или, еще хуже, если бы их дочка уже играла там с мальчиками.

Торкель решил, что Турссонам все-таки повезло, что они предпочли отмечать Пасху не дома. Преступник действовал настолько хладнокровно, что мог бы без проблем убить еще кого-то. Еще многих.

Феликс Турссон открыл дверь и, увидев полицейское удостоверение, пригласил Торкеля в гостиную, где сидели остальные члены семьи. Мама с дочкой, которая обнимала ее так крепко, что, казалось, вообще не собиралась ее выпускать.

– Сколько же тебе лет? – приветливо спросил Торкель, когда мать назвала свое и дочкино имена: Ханна и Корнелия.

– Девять. Так ведь, солнышко, тебе девять? – Корнелия не подтвердила и не опровергла ее слова, только крепче прижалась к матери и уткнулась лицом ей в грудь.

Торкель уселся на один из диванов напротив и извинился за то, что помешал. Они понимающе кивнули, и Торкель почувствовал в их взглядах откровенную надежду: в их глазах он тот, кто поможет им понять произошедшее. Занавески были задернуты, и ни свечам, трепещущим на покрытом черным стеклом столике между двумя большими диванами, ни зажженным светильникам не удавалось освободить комнату от темноты и теней.

Неподвижность и нюансы темноты у Турссонов навели Торкеля на мысль о нескольких картинах, которые он видел в Рейксмузеуме Амстердама, когда был там с дочерьми. Они ездили туда в прошлом году, в осенние каникулы, в основном, в качестве компенсации за то, что Торкелю редко удавалось с ними общаться. Музей как раз открылся после длительной реставрации, и Вильме удалось увлечь с собой скептически настроенную старшую сестру и менее скептически настроенного отца. Торкеля приятно удивил Рембрандт, прежде всего передачей лиц в темноте. Люди, явно имеющие что-то на сердце, едва видимые в окружающей черноте, но, тем не менее, полностью раскрывающиеся в своей человечности. Как Турссоны перед ним. Тут Феликс нарушил добровольное молчание.

– Вам что-нибудь известно? – с беспокойством спросил он. – О том, кто мог это совершить?

Торкель постарался уйти от прямого ответа. Чтобы успокоить, но не солгать.

– В настоящий момент мы пытаемся выстроить картину случившегося и ждем результатов технических исследований, но кое-какие доказательства мы зафиксировали.

– Против Яна Седера? – незамедлительно откликнулся Феликс.

Торкель знал, что в мелких населенных пунктах слухи распространяются быстрее, чем в крупных, но ему было важно постараться как можно скорее положить конец всем пересудам и не говорить ничего такого, что могло бы способствовать их распространению.

– Я не могу комментировать какие-либо имена. Мы работаем над несколькими версиями.

– Мы его не знаем, – продолжил Феликс, который явно не собирался так легко отступаться. – Но он не из тех, с кем хочется общаться, если можно так выразиться. Насколько мы поняли, его арестовали.

Торкель решил оставить эту тему и обратился к Ханне.

– Как себя чувствует Корнелия?

Услышав свое имя, девочка еще плотнее прижалась к матери. Ханна стала свободной рукой успокаивающе поглаживать ее по длинным светлым волосам.

– Так себе. Нам дали специалиста по психиатрической помощи детям и подросткам в Карлстаде, но в настоящий момент мы пытаемся просто успокоиться, – осторожно ответила Ханна.

Торкель ободряюще кивнул ей.

– Это правильно. Такому нужно дать время.

– Я хотел бы немного поговорить с мамой или папой один на один, ты не против? – обратился он к Корнелии, хотя та по-прежнему сидела, повернувшись к нему затылком.

Корнелия не шелохнулась, но папа Феликс встал.

– Корнелия, пойдем, поднимемся к тебе в комнату.