На нескольких съездах образовались заторы из брошенных машин и, похоже, очередные засады и баррикады, устроенные охотящимися людьми.

Ревик знал, что Джон вдавливал педаль газа в пол на каждом свободном участке дороги. Он знал это в основном потому, что как одержимый смотрел на ногу Джона всякий раз, когда они миновали очередное препятствие — да считай, каждые несколько секунд, вне зависимости от ситуации на дороге — чтобы убедиться, что Джон жмёт на газ при любой возможности.

И всё же желание поторопить его усиливалось настолько, что Ревику приходилось прикусывать язык, чтобы сохранять молчание.

Врег или кто-то другой, должно быть, сказал Джону, куда ехать.

Или Джон сам знал.

В любом случае, он не колебался. Он не валял дурака, не выбирал окольные пути.

Он направлялся прямиком к Элли.

Ревик наблюдал за лицом и ногой своего шурина, мысленно повелевая ему ехать ещё быстрее, и заметил, что Джон сам выбрал самый короткий путь до места их назначения.

Ревик тоже знал, где это. Он знал ещё до того, как заснул на самолёте.

Они возвращались к месту, где он впервые посмотрел на неё.

Они возвращались туда, где всё это началось.

Когда Элли исполнилось семь лет, её родители устроили ей вечеринку в честь дня рождения — там, на жёлтой кухне с витражной колибри, болтавшейся на окне. Кучка соседских детей и полупьяных взрослых спели для неё «С днём рожденья тебя» и засмеялись, когда собака (собака Элли) начала подвывать вместе с ними.

Ревик вместе с Балидором наблюдал со двора, как она задувает свечи.

Они закрылись щитами, действовали под прикрытием и были совершенно невидимы для людей в доме. И всё же Ревик готов был поклясться, что видел, как Элли не раз косилась на окно, хмуро смотрела прямо на них, словно заметила, как они скорчились под любимым сливовым деревом её матери, и не могла понять, чего они там торчат как психи вместо того, чтобы зайти внутрь и поесть торт с остальными.

Дом детства Джона и Элли на Фелл-стрит, возле парка Золотые Ворота, в те годы был домом и для другой персоны. Эта персона присутствовала на вечеринке по случаю дня рождения; она пела громче всех остальных; отделанная блёстками шляпка принцессы покоилась на её чёрных волосах, и с неё спадала розовая ткань, которую мать Элли пришила к шляпке по её просьбе.

Они были охеренно милыми.

Даже Балидор посмеивался над подвывающей собакой и шляпкой Касс, одновременно доводя до Ревика важность его новой роли и правила, которых он должен придерживаться, чтобы выполнить свою миссию.

После этого Ревик наблюдал за Элли каждый день.

Не всегда самолично, но он неизменно был рядом, тем или иным способом.

По той же причине он знал, что Касс проводила в этом потрёпанном, пурпурном викторианском домике, с семьёй и родителями Элли, больше времени, чем в своём доме в шести кварталах отсюда.

Так было до того самого дня, когда они обе съехали оттуда, но и после этого Касс проводила у них все праздники, даже собственный день рождения.

Именно за это попытался держаться Ревик, когда они приблизились к до боли знакомой части города. Он заставлял себя вспоминать — вспоминать ту вечеринку в честь дня рождения, нелепую шляпку Касс, подвывающую собачку и нескладное пение. Он помнил хохот матери Элли, улыбку на лице её отца, белые и синие воздушные шарики, и как Элли отчитали за то, что она не-так-уж-незаметно скормила крем с торта радостной собачке.

Касс привезла её сюда, к истоку всех их начал.

В конце концов, Касс привезла Элли домой.

Врег приказал Ревику оставаться в машине.

Он сказал Ревику, что ему нужно выждать минутку, пока Врег и остальные проверят периметр и убедятся, что внутри дома их не ждут никакие гадкие сюрпризы.

Но Джон видел лицо Ревика.

Он понимал, что тот не услышал Врега, а может, ему было откровенно всё равно. Он спихнул Оли со своих колен ещё до того, как машина закончила тормозить у заваленной мусором обочины.

Ревик распахнул дверцу машины и выбрался из салона с помощью здоровой руки, не глядя на всех них. Он не медлил и сразу пересёк своими длинными хромающими шагами тротуар, направляясь к обветшалым деревянным ступеням. Джон вместе с остальными наблюдал, как он, хромая, подходит к открытой входной двери в пурпурный викторианский домик, как будто не замечая ничего, как будто глядя сквозь всё, словно он уже внутри.

Дом выглядел в точности таким же, каким его помнил Джон.

Начиная с поцарапанной чёрной отделки и выцветшей пурпурной краски и вплоть до птичьих гнёзд, обрамлявших фронтоны в их самой высокой точке, всё оставалось прежним, будто прошла всего неделя с тех пор, как он видел дом в последний раз — а вовсе не пять лет.

В сравнении с остальной частью виденного им города дом был странно, нервирующе нетронутым.

Джон всё ещё смотрел на него, когда водоворот открывающихся дверец и движущихся тел вывел его из транса.

Пружинные амортизаторы машины застонали, и пассажирское сиденье с громким щелчком хлопнулось вперёд, ударившись о приборную панель, когда разведчики один за другим стали как можно быстрее выбираться из машины, чтобы последовать за Ревиком.

Оли двигалась быстрее остальных.

Джон едва успел моргнуть, а она уже наполовину поднялась по ступеням за Ревиком; пистолет оказался в её руке к тому времени, когда она догнала его на крыльце, а затем протолкнулась мимо него, чтобы прицелиться прежде, чем он успеет войти в открытую дверь.