Катя слабо пошевелилась, налетевший с Шантары порыв ветра бросил ее русые волосы на лицо Петру, он ослеп, на ощупь повернул ее к себе, прижал, прильнул к губам. Безумие продолжалось, они целовались яростно, исступленно, вцепившись друг в друга так, словно в следующий миг должен был грянуть конец света, разнеся планету в клочья вместе со всеми обитателями — без сортировки на праведников и грешников. В сладком запахе черемухового цвета все проблемы казались крохотными и неважными, кроме любви.

Он не знал, сколько это исступление продолжалось. Опомнился, когда Катя слабо охнула, легонько пытаясь высвободиться. Прижав ее голову к груди, тихонько спросил:

— Я тебе больно сделал?

— К дереву прижал, — откликнулась она, не шевелясь. — Чуть не сломал бедную пихту… И костюм, наверное, перемазался… и черт с ним.

— Вот теперь вижу, что настроение у тебя пришло в норму, — фыркнул Петр ей в ухо. — Коли уж женщина беспокоится о нарядах…

— Да ну его к черту… — счастливо засмеялась Катя.

— Слушай, — прошептал он ей на ухо, почти не владея собой. — Нам в этом коттеджике комнатенку не отведут?

— Конечно, как в прошлые разы, — прошептала Катя, чуть ворохнувшись, чтобы прижаться к нему поудобнее. — Нина так и спрашивала, не останемся ли ночевать…

— Пойдем? — сказал он, чувствуя, как тело становится невесомым настолько, что подошвы оторвались от земли. — Прокрадемся незаметно в ту горенку…

Сумерки еще не превратились в ночной мрак, но им было Положительно наплевать, действовала все та же магия речной свежести и черемухового цвета. Они словно стали единым целым, двигались, как один человек. Держась за руки и пересмеиваясь, побежали к дому. Катя уверенно втащила его на веранду, в низкую дверь, на боковую лестницу. Он успел заметить в полумраке, в большой комнате, которую они миновали на цыпочках, огромный, выложенный мрамором камин, какие-то статуэтки на нем, рысью шкуру на стене. Коридорчик, филенчатая темная дверь…

Катя втолкнула его в комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней, заложив руки за спину. Ее голос подрагивал от сдерживаемого смеха:

— Пашка, что с тобой? Не узнать… Как школьники на танцах, честное слово…

— Ага, — сказал он, всей пятерней раздергивая узел галстука. — Значит, вы, мадам, именно так и вели себя на танцах? Интересно услышать…

— Ну что ты к словам цепляешься? Я имею в виду, как…

— Иди сюда, — выговорил он, задыхаясь.

— Неа, — мотнула головой Катя. — Ты меня будешь совращать, а я девушка застенчивая, благовоспитанная и где-то даже невинная…

— А где конкретно? Здесь? Здесь?

Она пискнула, забарахталась, но Петр уже не мог играть — притянул, целовал, пока она не стала задыхаться, не сразу справился с незнакомой застежкой шелковых брюк, но она помогла, выгибаясь и постанывая, сама сбросила остальное, белоснежной тенью скользнула в полумраке, отвернула покрывало на низкой кровати.

На сей раз он не оскандалился, был неутомим и ласков. Делал все, что позволяла Катя, а позволяла она все. Когда схлынула буря, они любили друг друга неспешно, до боли крепко, бледная полоса лунного света косо наползала через комнату, пока не залила их с ног до головы призрачным свечением. Они не оторвались друг от друга. Почему-то было очень важно неотрывно смотреть в ее запрокинутое лицо — словно это не позволяло миражу растаять. Он понимал, что женщина в его объятиях — не мираж и не морок, но все равно боялся проснуться…

Отставной подполковник Савельев, актер в диковинном театре, самозванец и подменыш, был опустошенно счастлив. Не было тревог и печалей, не было неуверенности, в его объятиях, тесно прижавшись, лежала женщина его мечты, столь же усталая и довольная. Даже в мыслях считать ее чужой он уже не мог. Это была его женщина, за которую он собирался драться со всем белым светом — и с черным тоже…

— Интересные дела, — сказала Катя, щекоча ему щеку длинными ресницами, не шевелясь. — На старости лет быть соблазненной собственным мужем по классическим канонам — от поцелуев под елочкой до постели в чужом доме…

— Жалеешь?

— Ни капельки, — она потерлась щекой о его щеку. — Почаще бы так… Пашка, ты не рассердишься?

— Смотря на что.

— А если я скажу жуткую глупость?

— Тогда не рассержусь.

— Мне иногда кажется, что тебя подменили. Совсем другой стал.

— Это плохо? — спросил он, впервые за весь день тревожно напрягшись.

— Наоборот, глупый… Такой мне гораздо больше по душе.

— Правда?

— Чистейшая. Правда, только правда и ничего, кроме правды… Паша… А всему этому — и правда конец?

— Честное слово, — сказал он сдавленным голосом. — Поиграли — и будет. Считай, на меня нашло затмение. С каждым может случиться. А потом все кончилось. Прошло наваждение.

— Ох, как верить хочется… — сказала она с надеждой, заставившей сердце бедняги подполковника заколотиться чаще. — Знал бы ты, как мне все это осточертело…

— Катенька, — сказал он тихо. — Не знаю, чем уж тебе и клясться, только все будет по-новому.

— Знать бы только, что наваждение не вернется…

— Не надо, милая, — сказал он, почувствовав в ее голосе тревогу. — Ты уж мне поверь.