Шрифт:
– Точно не знаю, кажется, в пяти километрах отсюда. В южном направлении… Я точно вам не могу сказать, не была там ни разу.
«Кто бы сомневался».
– В степь каждое утро туда ходит машина. Слышала, что отъезжает от управы городского головы в четыре утра.
– Спасибо, Людмила.
– Всего хорошего, Андрей Николаевич. Буду ждать вас в следующий понедельник, надеюсь, из вашего банка придёт подтверждение.
Как ни хотелось Горохову выходить на пятидесятиградусную жару, но сидеть тут до вечера у холодного кулера ему вряд ли разрешат.
Жара как волной его накрыла. Нет. Уже не пятьдесят, уже перевалило за полтинник. Может, уже пятьдесят два. И до трёх так и продержится. Нужно искать место, иначе его опять зашатает.
И рука всё какая-то другая, всё немеет, и пальцы вялые, едва шевелятся. Столовая – больше ему некуда было податься. Ну, не к Валере Генетику идти же. Он ему и так два рубля должен, ещё и докучать… Нет, так не пойдёт.
Он пошёл по улице в обратную сторону. Шел, перебиваясь через открытые места почти бегом.
На улице кроме него вообще никого, даже торчки попрятались.
Шёл, думая, что закажет в столовой, и случайно поднял голову. Посреди улицы, на самом солнцепёке стоял человек. Был он в простой куртке на голое тело. Ни респиратора, ни очков, ни шляпы или кепки – ничего, как будто жара его абсолютно не касалась. И оружия при нём не было. Он стоял и внимательно смотрел на Горохова.
Ноги длинные, на первый взгляд худые, корпус же очень мощный, руки тоже мощные, пальцы сжаты в кулаки. Голова почти без шеи. Губы тонкие, глаза чуть навыкат, было в нём что-то необычное. Да уж куда необычнее – стоять с непокрытой головой на улице, когда время идёт к трём. А этот тип стоял и смотрел на идущего к нему геодезиста. Как у него мозги не закипали? Впрочем, может, тоже любитель полыни. Ещё и таращится так нехорошо, словно собирается заговорить или даже затеять ссору.
«Мне ещё ссор тут не хватало, мне ещё с психом или наркотом поскандалить осталось».
Чтобы выглядеть дружелюбнее и при этом не снимать маски, Горохов поднял левую руку, ну, насколько это было возможно, и помахал незнакомцу слегка, но сам правой на всякий случай взвёл курки на дробовике.
«Зараза».
Щелчок одного курка, вроде, и тихий, но в абсолютной тишине знойного дня очень даже хорошо был слышен. А тут один за другим два щелчка.
Странный тип покосился на его обрез, но ничего не сказал и рукой не помахал в ответ. Ничего. Только всё тот же тяжёлый изучающий взгляд.
«Да и хрен с тобой, мне махать ручкой не нужно, это хорошо, что курки так щёлкнули, пусть знает, что я начеку».
Так Горохов и прошёл мимо этого странного человека. Он даже обернулся, отойдя от него шагов на десять, чтобы проверить, не идёт ли тот, а то кинется ещё сзади.
Нет, этот тип так и стоял на том же месте, так и смотрел вслед уходящему геодезисту. И жара его не брала. Вот же люди.
А в столовой тоже жарко, тридцать три, наверное, кондиционеры не справляются. Понятное дело, он не один такой умный, почти половина столов занята, люди на вид приличные, женщины есть. Нет, не те, что были утром. Нормальные женщины, зашли выпить холодной воды со степной мятой. Многие пьют чай, разговаривают. Тут можно раздеться и посидеть в одной рубахе под крыльями вентилятора, что крутятся под потолком.
Пришла Ёзге, встала у стола молча, смотрит, чуть склонив голову на бок, ждёт.
– Воды, – говорит Горохов, кладя на лавку рядом с собой обрез.
– Холодной?
– Самой холодной. – Он скидывает пыльник.
– Холодная – две копейки литр.
– Неси. Только сначала пол литра, не хочу, что бы остывала.
– Да знаю, – с апломбом говорит девочка, чего, мол, учите. – Ещё что будете заказывать?
– Буду, но сначала воду.
– Сейчас принесу. – Говорит она и уходит.
Геодезист привалился к стене, она казалась прохладной. Ему было наплевать, что все в столовой смотрят на него, кто украдкой, а кто и не очень. Он сидит под вентилятором и ждёт холодную воду. Ему нужно было отсидеться, прийти в себя.
Глава 7
Нет, кормят у татарки Кати паршиво. Она как тумба стояла за прилавком, лицо закрыто тряпкой, только глаза видно. Следит за девочкой, как та работает, да деньги у неё принимает. А после четырёх люди стали прибавляться, из двенадцати столов только два не заняты. В основном все местные. Сюда с жёнами приходят, даже с детьми. Пьют всё, от воды с мятой и холодной браги до горячего чая и самогона. Но были и пареньки в солдатской обуви, крепкие такие, подтянутые. Они не пили, они по большей части ели.
Саранчу, наученный горьким опытом, он заказывать не решился, попросил кусок ноги дрофы и гороховую кашу. Ну, и опять разочарование. Горох высох, лежал в тарелке куском, дрофа была древняя, мясо от неё отделялось волокнами. И только за это блюдо пришлось отдать одиннадцать копеек. Одно разочарование.
– Что ж ты не сказала, что это нельзя есть, – с укором произнёс он, когда Ёзге забирала у него тарелку.
– Так слопали же, – нагло заявила она.
– Еле-еле.
– Другие жуют, ничего, а вы, сразу видно, с севера. – Говорила она, протирая стол. – Возьмите тыкву печёную, она вкусная. Козинак из семечек – с чаем очень вкусно.