Крупняков окутывался клубами аристократического дыма и время от времени упоминал всуе величественные, отдающие тайным могуществом фамилии, такие и камень безгласый, безокий и тот заставят краснеть и смущенно бормотать. Купец вымаливал номер телефона Натальи. Крупняков отказывал. Люди - выездные, им надо с осторожностью жить, репутация - весь их товар, уверял он, понимая, что допусти он прямой контакт продавца и покупателя, и его навар рассосется, как вот этот трубочный дым под дуновением из распахнутого окна.

Телефон заплясал на инкрустированном столике с эмалевыми медальонами на ножках. Крупняков поднял трубку - звонили из прачечной - отцедил пару слов, тускнея глазом. Купцу повинился, что доложилась хозяйка машины, известила, что нашла желающего. Купец взмок и стал походить на родного брата херувима с медальона на гнутой ножке, что блестела ближе к толстому колену Крупнякова. Крупняков натурально утерял интерес к купцу и начал ощутимо тяготиться чужим присутствием. Купец елозил на пуфике, не отрывая зада от нагретой кожи, с тем же опасением, что Ахилес не отрывал пяту от земли. Крупняков отбросил вальяжность, как стоптанные донельзя тапки, брезгливо и не раздумывая, натянул маску суетливой деловитости. Купец прел, пригвожденный дурным известием, излившимся из телефонной трубки и корил себя за несговорчивость.

Крупняков выложил козырного туза:

– До следующего раза, любезный... как говорится с моим удовольствием и...

Не подняться после таких слов даже мертвый не отважился бы. Купец закряхтел и, прикрывая ладонями зад, будто и впрямь верил, что только с тыла его и можно взять живьем, распрямился в немалый рост. Засборенная кожа пуфа разгладилась.

Крупняков тысячи раз видывал это выражение согласия мелькнувшее в глазах купца. Лопнул гусар, диагностировал Крупняков и представил, как смачно опишет торги Наталье, весело смеясь и не забыв присовокупить: "Чаю, зараза, выхлебал ведро - все мои запасы. Липтонок, жасминовый! Так что уж компенсируй потерю, амортизацией подмогни".

– Согласен, - выдавил купец и ему сразу полегчало, лицо просветлело, и подрагивание губ прекратилось.

Крупняков безразлично пожал плечами, мол, поезд ушел, мил человек, посмотрел в окно на город, окутанный вечером - вид и впрямь редкостно умиротворяющий, прошелестел философично:

– Красотища!

– Что?
– Купец попытался опуститься на пуф, но Крупняков острым взглядом пресек посадку.

– Красотища, говорю.

– В смысле машины?
– Купец стоял неловко, будто ему мешали все конечности одновременно, к тому же дело усугублялось пониманием своей полной ненужности в этой почти по дворцовому обставленной квартире.

– В смысле вида за окном.
– Крупняков завис над подоконником, высунулся, согнулся пополам, будто хотел вобрать в себя весь этот расчудесный вид по капельке, выпить без остатка и, так и стоя спиной к посетителю, внятно произнес:

– У меня дела... прошу извинить...

Далее действо развивалось стремительно. Купец упросил Крупнякова перезвонить владельцам машины. Крупняков ломался, оба кругами обходили пуф и Крупняков изучил каждую царапину, каждую потертость и осыпь позолоты с тисненных рисунков. Дело выгорело. После звонка купец оглядел громоздившиеся Великой китайской стеной разновысокие шкафы Крупнякова, как бы намекая: не обмыть ли сделку? Крупняков суть томлений купца ухватил и сразу, не церемонясь, отмел поползновения еще и выпить за его счет. Распрощались в коридоре сухо, деловито; Крупняков, поматывая помпоном на витом поясе тяжелого, будто шитого из театральных бархатных штор халата с оторочкой по шалевому воротнику, привычно бормотал: если что, звоните... если что, звоните... придвигая гостя все ближе к дверям лифта.

Рубиновый глазок на облупленном стальном коробе засвидетельствовал, что шахта поглотила купца. Крупняков вернулся в квартиру, накинул все цепочки, привел в движение все задвижки, достал бутылку потустороннего ликера и, налив щедрую рюмаху, вписал в листок прихода четырехзначную цифру.

Наташа осуждала крохоборство мужа, стычки иногда разгорались из-за баночки гуталина; Шпындро вылизывал донце чуть ли не языком; или из-за тюбика пасты, откуда муж умудрялся выжимать материальное, когда там давным-давно поселился воздух. Шпындро закручивал жестяной тюбик одному ему известным способом и тюбик видно от натуги, горя и жестяной боли плакал слезами пасты, неизвестно как сохранившейся меж слипшихся стенок.

Утренний завтрак всегда отличался особенной тягостью. Наталья кормила мужа с укором в глазах, но понимала, что отказ от кормления подводит отношения к опасной грани, за ней разрыв почти неминуем. В этом убеждали опыт и подруги. Главное, корми! И приземленность этой копеечной мудрости одновременно с ее отталкивающей и унизительной правильностью и проверенностью веками превращали для Натальи утренний завтрак в зубосверлильную, ежедневную пытку, избежать коей никак не удавалось.

Хотелось поделиться, что Крупняков пристроил машину на условиях неожиданно выгодных, хотелось обсудить, куда направить наметившийся резерв денег, но Шпындро жевал угрюмо, обдумывая свое и не желая вступать в разговор.

Журнально чистая кухня притихла и белизна ее вызывающе била по глазам с учетом черноты взаимной неприязни внутри расположившихся на кухне.

Шпындро бредил единственно Филиным и предстоящей битвой за отъезд. Желающих пруд пруди и за каждым клан, силы, нашептывания, телодвижения блатующих, глухие угрозы и осязаемое давление. Филин, Филин... чем старик жив? Дочерями. Через них легче всего подковырнуть его решимость, пустопорожние принципы, избыть горечь надругательства над совестью и преподнести желаемое Шпындро за выношенное Филиным самостоятельно, без участия со стороны.