Грузовик с площади укатил. Постамент бронзового пионера Гриши подперли с двух сторон бревнами, после дождя торговки зеленью уже не вернулись, и вечером, когда Туз треф крался к ресторану на доклад Мордасову, ничто не напоминало о дневном проишествии, разве что Рыжуха в сотый раз бухтела, пересказывая любопытствующим, как обломок гипсового галстука огулял Стручка по самой маковке и - хотите верьте, хотите нет, если б не его ложно меховой кепарь с сальной пропиткой, скакать бы Стручку с дырой в башке.

Шофера грузовика отпустили, оформив необходимые бумаги; на губах у него, кроме горечи, запеклось от нашептывания самому себе колющее словцо "акция" и еще искренняя жалость к покореженному пионеру: сам шофер ликом напоминал бронзового Гришу и мог только радоваться, что возраст украшающего площадь строителя светлого будущего, как бы стоит на месте, повзрослеть Грише не удастся, а значит и не удастся прознать, каково оно барахтаться в жизни, каково на брюхе ползти по ее рытвинам и ухабам меж полей, поросших не полевыми колокольчиками, а колокольчиками радиотрансляции, нагло серебристыми, умопомрачительно постоянно уверяющими ползущего, как ловко у него все получается и как близка цель.

Рыжуха по причине жары квас сторговала еще к трем и даже, залив в бочку два ведра воды и тем разбавив мутную жижу на дне, сторговала и доппаек, уверяя придирчивых, что квас не жидок, напротив свежак, не загустел, потому и кажется, будто водянистый. Дома Рыжуху никто не ждал, дочь с промысла не приходила вторую неделю - у дочери с подругой в Москве квартира имелась, снятая в складчину, там и несли службу ночную; Рыжуха, как мать и женщина, переживала, но смирившись с неизбежностью происшедшего, переживания старалась умерить из-за бессмысленности их, утешая себя скорым явлением блудной дщери на побывку, на отдых - только дурачки да завистники думали, что промысел в неизменном дурмане, дыму да скачках с машины на машину не изматывает до нутряной дрожи; на побывке Рыжуха отпаивала дочь парным молоком с пирогами домашней выпечки, а после трапезы дочь вываливала на стол, крытый клеенкой, улов, и Рыжуха с умилением взирала на необыкновенные вещицы и всякие финтифлюшки, назначения коих и смутно не угадывала, а когда дочь царственно протягивала ладонь, приговаривая - тебе, мать - смущалась, махала руками в робком протесте.

Рыжуха видела, как Туз треф проскользнул в ресторан, его изъезденная мужская красота, блеснула неожиданно в мертвенном свете фонаря уколола Рыжуху мыслями о несуществующем зяте-красавце, о дочери, обласканной не в погашение произведенных кавалером трат, о внуке и всем таком для многих обыденном, а для других - нелепица, вроде паровоза без крыльев, летящего по воздуху; приснилось ей однажды в жару в дреме за красной бочкой: паровоз запросто парил в воздухе, поражая необыкновенной паровозьей легкостью, а из чрева квасной бочки неслось, нарастая, крещендо: наш паровоз вперед лети!.. и он летел так всамделишно, что Рыжуха дернулась в поту и локтем зацепила кружку под трехкопеечную заливку, звон стекла об асфальт пресек полет паровоза и чудные слова - наш паровоз вперед лети! смолкли вместе с мелодией и вместо дивного полета перед Рыжухой замаячил дружок Стручка на костылях, потерявший ногу по пьянке под маневровиком и требующий квасу для залития нутряного огня и праведного негодования от того, что неизвестная Рыжухе сволочь толкнула пиво налево.

Итак Туз треф театрально пересек столб фонарного света и тихо притворил за собой перевязанную тряпкой, будто раненную дверную ручку. Если б не Боржомчик, Туза в зал не пустили бы, но официант, будто полководец с холма, как поле брани узревал орлиным взором весь зал и сразу смекнул, что Туз треф ввалился не рассиживать в гульбище, а в розыскном зуде по Мордасову. Боржомчик волок Туза меж столиков, тягостное зрелище не вписывался укутанный в лохмотья Туз в веселящуюся пригородную буржуазию с наехавшими из Москвы ценителями местной ухи и возможности искупаться глухой ночью с дамами в темном пруду, что снимало множество проблем разом; чутье подсказало Шпындро, что надо ускорить отъезд из кабака тутошнего, во-первых, и отъезд во враждебную даль, во-вторых и в главных. Аркадьева уже выла от очередей, и Шпындро уверяя дружков на службе, будто не сильно тяготится неустройством отечественного быта, ловил себя на мысли, что уверения его звучали с каждым разом все фальшивее.

Туз треф наклонился к Мордасову и зашептал.

Настурция, обвив Филина, танцевала яростно, будто перед атакой или явной погибелью другого свойства: жалела себя нестерпимо и время, текущее уже годы и годы меж пальцев без смысла, сейчас капало на чудо-ноги в убойных туфлях обжигающим расплавом невозратимости; разящий табачищем Филин, будто и произносил приговор, будто и сам значился приговором: ничего не изменить!

Лицо Мордасова и без того не лишенное лошадиных черт вытягивалось все более от слов Туза треф; наконец приемщик матерно прервал осведомителя и тычком руки отправил вон.

Филин доставил к столу виснувшую на его шее Настурцию, нес легко, как в молодости: господи, до чего же затравили домашние, жена-уродина в пуделиной прическе, дочурки неискренние в доброте и лютые в злобе; Филин погладил Настурцию, желая ободрить, мол, ничего, все устроится, такая красавица, вспомнил о своих и осекся. Ничего не устроится! Беда не снаружи подстерегает этих девок, что его наследниц, что эту за столом, беда у них внутри гнездится, вроде наново крашенной машины с насквозь проржавевшим кузовом, для глаз - загляденье, а пальцем ткни, сыпется труха. Филин хлебнул коньяка, слабо узнавая людей вокруг, и только Шпындро связывал с реальной жизнью, и Филин пытался припомнить, что за такой прием и, хотя питейные приемы уже отгремели, вышло их время, может, какой внеочередной, исключительный задали с горячительными напитками, но кто и где, убей бог не вспомнить; одно не вызывало сомнений: Шпындро маслит Филина, улещает, обхаживает, оно и понятно - отъезд предвиделся нешуточный. Только б сердце не подвело и вспомнил сразу в страхе: валидол и нитроглицерин в другом пиджаке, хоть и рассовал повсюду, а этот-то заштатный костюмчик, как раз и не снабжен целебными помогами. Филин потянулся к беломору - отвлечься от дурного. Нога Настурции с белым полным коленом уже не искала его брючины и похмельно, разочарованно подумалось: все проходит - годы, любовь, уважение близких, миги радости, и только остается, как недостижимый пик альпиниста-фанатика проклятая дача - последнее дело жизни, крест на его совести, верная путевка в ад.

Туз треф исчез тенью. Боржомчик, чуть трепеща, положил перед Колодцем линованный клочок. Счет. Мордасов вытянул бумажник, отцепил английскую булавку, успел заметить: как ни пьяны гости, все догадались отвести глаза, будто ничего не происходило, будто сидели за так... Четыре зеленых легли одна на другую. Мордасов прихлопнул их ладонью: эх черт! а снадобья для бабули?! из-за лекарствий весь сыр-бор, наклонился к Филину, и, забыв напрочь имя-отчество начальника, проворковал:

– Я б позвонил вам по небольшому делу, - и, заметив испуг в глазах Филина, уточнил, - понадобится еще заехать к бабуле, даже волшебство за один раз не срабатывает.