Туз напрягся, скулы закаменели, скрежет туго работающей мысли передался Мордасову, приемщик почтительно примолк, решимость Туза найти выход не вызывала сомнения и стержень человеческий казалось утраченный все же блеснул во взоре затравленных глаз под вороными кудрями.

Настурция махнула призывно с наблюдательного пункта у окна, Мордасов в три прыжка оказался рядом. У ограждения монумента, почти касаясь передним колесом чахлых цветочков, синел милицейский мотоцикл.

Уже легче, подумал Мордасов, звонил - не звонил, поезд ушел. Милиционеры, молча взирали на Гришу, как на образец исполнения долга головы нет, а рука с горном не дрогнула, трубит страдалец, не взирая на жестокости судьбы.

– Хана, - процедил Мордасов, приблизился Туз, выдохнул убедительно и как всегда кратко.

– Пусть докажут!

И в самом деле. Мордасов перевел дыхание. Чего завелся? Пусть докажут! Прав Туз. Может она, голова то есть, сама от вчерашнего удара грузовика свалилась с плеч бронзового пионера? А куда исчезла? Бог весть, разве за всем уследишь. Мордасов повеселел, хотел приказать Тузу тащить Стручка сей момент для допроса первой степени с пристрастием, но догадался, что лучше отправиться дворами к Стручку и прознать, куда тот определил чертову голову, надежно ли заныкал.

Мордасов вышел на крыльцо, раскланялся с милицией, и вместе с правоохранителями, вместе с торговками, вместе с Рыжухой и Боржомчиком, мышью просунувшим мордочку в дверь ресторана, взирал на бывшего Гришу без головы, каждый бывший, хоть живой, хоть...
– и на лице Мордасова, как и на других физиономиях, читалось осуждение, непонимание, возмущение: есть же прохиндеи, носит же земля-мать придурков...

Милиция укатила. Будь что будет. Мордасов тычком вытолкнул Туза на порог, предварительно расспросив, как добраться до хибары Стручка, чтоб быстро и незаметно. Маршрут отыскался подходящий и скрытный, через семь минут, тщательно проверяя, не сечет ли кто за ним, Мордасов ввалился в избенку Стручка, наполовину вросшую в землю, изжеванную временем до неправдоподобной ветхости.

Стручок в сапогах возлежал на столе с думкой под головой и, - кто б подумал?
– нацепив очки, читал газету.

Стены хибары голы, бесприютно здесь, как на сквере голубой осенью и только прикнопленный шелковый портрет Сталина украшал жилище Стручка. Мордасов перевел взгляд на газету, поразился ее желтизне - вспомнил лик умершей, ему о похоронах хлопотать, а не бегать в помойные норы; в очках Колодец видел дай бог. Стручок мусолил газету сорок седьмого года, кроме стола в комнате ничего, по углам свалены кипы газет, ими же подоткнуты щелястые окна, они же, сложенные в одном из углов слой на слой, служили и ложем и библиотекой Стручка.

Мордасов подошел к серому шелковому портрету, тронул ногтем усы. Стручок отложил газету, оживился, содрал очки, сунул в нагрудный карман рубахи.

– Вовремя отлетело. Все ругают теперь... Дурни! Порядок имелся. Водки залейся, цены вниз всяк март скок да скок. У меня брат в охране лагерной служил, мужик - кремень, прынципиал, божился - только враги народу сидели и более никого. Вот чешут языки: в каждой семье, в каждой семье... У меня в семье никто не сидел. Брат видывал разное, как враги юлили, выгораживали себя, клялись в верности... Много повидал человек. Жаль, спился брательник вчистую, смену времен не пережил что ль?..

Мордасов брезгливо отпихнул ноги Стручка вбок, постелил газету, присел на край стола.

– Голова где?

Стручок взглянул на Сталина, будто советуясь врать-не врать, сознаваться добровольно или как...

– Какая голова?

Мордасов схватил его за грудки, притянул рывком, перегаром окатило, будто из ведра плеснули в лицо.

– Тварь поганая! Какая?! Я те щас рыло натру!

Стручок вырвался, подобрал ноги к животу, поверх колен - поза кучера, шмыгнул носом.

– Уже настучали?

– Голова где?

– Где ей быть. На месте значит, может впервые в жизни на месте, при полезном деле.

Мордасов наотмашь ударил Стручка по лицу. Тот утерся, смешком изошел, по-ребячьи хрюкнул:

– Не больно!

Сколько ему лет? Мордасов сощурился, примеряясь, небось, сам и есть тот охранник, наплел всячины, дурак, а отмазку от лихого дела не забывает блюсти, еще и за медалью полезет, начнет трясти перед носом. Сколько ж таких по городам да весям?

– Голову найдут, отмотаешь по полной выкладке.
– Мордасов погрозил кулаком.
– У нас зря не содют, сам уверял и брательник твой, сукин сын, спившийся, тож свидетель вполне достойный.

– Ну ты чё?
– Стручок зачекал, подстраиваясь под Колодца, выхватил из-под думки замасленный кепарь, натянул низко, почти скрыв глаза, приободрился, кепарь ему заменял кащееву иглу, будто вся сила Стручка да и жизнь в кепаре таилась.

Мордасов рявкнул так, что голос сорвал, с хрипа зафальцетил обезумевшим петухом:

– Голова где, псина вонючая? Семья! Никто не сидел!
– Молниеносно соскочил со стола и принялся душить Стручка, удивляясь собственной ярости.

Стручок обмяк быстро и Мордасов, убоясь - еще придушит - разжал руки.