Саша не должен был оставить его. Саша должен вернуться, и Петр искренне верил в это. Так он и стоял, да и что еще мог он поделать, пока Черневог, с холодным лицом, не повернулся к нему и не сказал:

— Садись на коня.

Петр же очень хотел знать, хотя и был абсолютно беспомощным, не смог ли вдруг этот колдун добраться до Саши с помощью каких-нибудь заклинаний… да и жив ли сейчас Саша?

— Пошевеливайся, черт побери, — сказал Черневог, заставляя Петра повернуться и взять в руки поводья, прежде чем сам Петр вспомнил о них. Он обернулся в сторону Черневога, неожиданно вспомнив, что при нем все еще оставался меч, который Черневог никогда не забирал у него. Это лишний раз доказывало, как он полновластно он подчинил его себе, заставляя Петра не думать ни о чем, что имело бы хоть какой-то смысл или значение. Но на этот раз Черневог решил отобрать у него и меч. — Твой друг поступил как последний дурак. Давай мне меч. Снимай его и давай мне.

Петр так и сделал, двигаясь будто во сне и наблюдая сам за собой с какого-то удаления. Ему казалось, что именно сейчас появились какие-то причины, чтобы Черневог забрал у него оружие: может быть, он думал, что Саша может каким-то образом, через посредство Петра, воспользоваться им.

Петр все еще придерживал меч своей рукой, когда Черневог сказал, стаскивая с его плеча перевязь, на которой тот висел:

— Есть существа, которые могут пообещать ему все, что он хочет. Та защита, которая сейчас окружает его, не подвластна мне, и поэтому я искренне убежден, что он действует не один и не по собственному желанию. Ты понимаешь меня, Петр Ильич?

Петр старался не слушать. Он продолжал упорно думать о том, что Саша не дурак и не будет прибегать к помощи волшебства, Петр мог поклясться в этом, так же как и в том, что Черневог лгал ему… А тот продолжал говорить, крепко ухватив его за руку:

— Петр Ильич, послушай, что я скажу тебе…

Они сидели лицом друг к другу, расположившись на скамьях, стоящих на солнце прямо у открытой двери. Драга занималась вышивкой, и ее игла из стороны в сторону летала над голубой шерстью, поблескивая на солнце и оставляя за собой красные стежки, из которых складывался цветок.

— Тебе нечего и думать о возвращении домой, пока не родится ребенок. Двое молодых мужчин… Я уверена, что ни один из них даже и не представляет, что это такое. Или все-таки представляют? — сказала Драга.

— Нет, я не уверена в этом, — отвечала Ивешка. Она сидела, опустив руки на колени, одетая уже в свое платье, к которому никак не подходили голубые ленты, которые вплела ей в косы мать. Она думала о том, что до сих пор не была уверена, что этот ребенок вообще родится. Но она старалась ничем не показывать своих сомнений: мать была очень настойчивой в своих устремлениях, и в этом смысле отец был прав, когда говорил о ней.

— И поэтому ты должна оставаться здесь.

Разумеется, можно было попросить мать перебраться к ним на юг и остаться там, но Ивешку никак не привлекала эта мысль: поселить мать рядом с Петром. Или хотя бы рядом с Сашей, который всегда был терпелив и пытался уживаться с кем угодно, но ей казалось, что ее мать так категорична в своих суждениях, что даже сашиного благорасположения здесь не хватит.

Нечего даже говорить том, что в ее компании был еще и Бродячий, который сейчас лежал у подножья старого дуба, наблюдая за каждым ее движением желтыми подозрительными глазами.

Игла вспыхнула на солнце, нырнула в шерсть и вновь сверкнула.

— А не может оказаться, что Саша отец этого ребенка?

— Нет!

Еще несколько стежков легло на голубое поле, когда мать заговорила вновь, не отрывая от рукоделия глаз:

— Прости меня, но это имеет очень важное значение.

— Это, черт возьми, прежде всего не так! И о каком значении может идти речь?!

— Я не знаю других примеров, когда колдун получает этот дар с обеих сторон, да еще во втором поколении… — Мать замолчала, сделала узелок и откусила нитку. — Ты была очень трудным ребенком. Ребенок… с такой наследственностью… Бог знает, что может произойти с ним.

Эта мысль грозила завести разговор в опасную сторону. Папа бывало говорил…

—… Иногда кажется, что все беды случаются сами по себе, — продолжала ее мать, а Ивешка почувствовала, как мурашки побежали у нее по спине, потому что обычно именно так говорил отец, а она отбросила эти слова вместе с другими его советами. — А это всегда очень тревожит. Мы часто говорили об этом с твоим отцом. Твой отец был очень обеспокоен твоим рождением, и мы часто ссорились с ним, я думаю, он говорил тебе об этом.

— Я ничего об этом не знаю.

— Ну, если так… — Драга продела в иглу белую нитку. — Твой отец был очень расстроен тем, что я ждала ребенка. Это не входило в наши планы, и он пытался заставить меня освободиться от тебя, а я сопротивлялась этому, как только могла. — Она закончила серединку цветка несколькими узелками, а Ивешка ждала, прикусив губу, потому что папа никогда не говорил ничего подобного, кроме того, что вся инициатива в этом исходила от матери. — И тогда я убежала. Но в то время он был сильнее меня. Он так и не смог заставить меня избавиться от тебя, но и не позволил мне сбежать до твоего рожденья. А затем… — Мать взглянула на нее очень беспокойно, с выражением внутренней боли.
– … Вся правда заключается в том, радость моя, что твой отец пытался меня убить, в тот самый день, когда ты родилась. Он едва не сделал это, но мне удалось убежать на другую сторону реки. Я так хотела вернуть тебя, я так скучала по тебе, но мне так и не удалось преодолеть эту реку во второй раз.