— А Тит манной каши объелся! На огороде сидит, пугалом прикинулся — от референдума нашего отлынивает.

— Прошу говорить по существу, — строго напомнил председатель собрания.

— Дед Хипа, скажи, чтобы Тимка мне транзистор вернул! Я ж его по-честному у огольцов в «чику» выиграл, а он врет, что я биту заговорил.

— Заговорил, заговорил! И пчелиным молоком смазал!

— А ну, цыц, шелупонь! — рассердился не на шутку Архип Захарович. — Все еще не дошло? Со дня на день по миру пойдем, ежели не придумаем чего. Соображаете? Строители у ворот!

Юнцы притихли, даже ногами болтать перестали.

— Может, еще раз в исполком наведаться? Сами бы, Архип Захарович, и сходили, — предложил робко Серафим, катая за щекой очередной леденец.

— Слыхал, что Кузьма Васильевич сказывал? — покачал головой Архип Захарович. — Там одни атеисты сидят. Запрут в психушку — и все дела.

— Да что с ними чикаться! — подпрыгнул на комоде Тимофей. Подкараулить вечерком — и карточку разрисовать, чтоб и с паспортом не узнали! Мы это с Филькой организуем!

— Вам бы только подраться, — подал голос молчавший до сих пор Петр Игнатьевич, хранитель древних законов и традиций. — Забыли, что в нашем Кодексе записано?.. Домовым категорически запрещается наносить другим лицам непосредственный вред.

— А ежели они сами скопытятся? — поинтересовался Филька.

— Что не запрещено, то разрешено, — глубокомысленно изрек знаток и хранитель законов.

— Эх, мне бы маленькое болотце, — мечтательно произнесла Варька. — Заманила бы миленьких — и поминай как звали!

— Есть мысля! — щелкнул пальцами Филипп. — Отправим ихнего начальника побродить в трех соснах недельки на две, пущай проветрится!

— А когда возвернется, еще злобней будет, — высказал сомнение Серафим. — Тогда уж точно без крыши останемся.

— Придется, Филя, все-таки нам с тобой этим заняться, — повернулся Тимофей к дружку. — Сыграем в «коробочку»?

— А кто ему пятый угол покажет? — прогундосил тот.

— Тита с собой возьмем, он дело туго знает — мастер!

— Только попробуйте, — пригрозил Кузьма, сидевший до этого момента тихо и безучастно в уголке. — Я вам ухи-то живо пооткручиваю, и Тит не поможет.

— Так, — подвел черту Архип Захарович, — чую, аргументы исчерпаны, фантазия истощилась… — И вдруг повернулся к хитро поглядывающему на всех Кузьке: — Ну-ка Кузьма Василич, выкладывай! Я ведь слышу, как у тебя в голове мыслишка колготится, наружу просится. Давай-давай, выпущай!

Кузьма выскочил кузнечиком на середину комнаты и подбоченился.

— Эх, стра-те-ги! — язвительно сплюнул он. — Пока вы тут молоко с печеньем трескали, мы с Кешей дельце провернули.

Кузька яростно поскребся и выудил из-за пазухи сонно упирающегося лесного клопа.

— Хватит дрыхнуть, Кеша, иди-ка пожуй! — Он сунул клопа усами в молоко, и тот сразу принялся громко, с аппетитом хлюпать и причмокивать. — Намаялся, бедный, по замкам-от лазать. Поешь, родной, заслужил!

— Кузьма Василич, не томи! — взмолился Петр Игнатьевич.

— Не томи!.. Легко сказать! — куражился тот, чувствуя всеобщее внимание. — Цельный день на ногах, с голодухи чуть не помер: в ихних столовых окромя гастриту ничего не схватишь!

Кузьма шмыгнул носом и начал загибать пальцы:

— Во-первых, мы с Кешей подчистили кое-какие буковки в исполкоме — лишние буквочки, рискуя здоровьем, съел! Спаситель наш, благодетель, отпаивайся молочком, отпаивайся! — Голос его задрожал от переполнявших чувств. — Ну и таперича наша коммуналка числится у них, как и следовает, самым что ни на есть ценным памятником. Во-вторых, я на всякий случай у строителей маненько покурочил сакаватор. Ну, тарахтелку, которой они удумали дом-от сносить, — пояснил Кузька. Еще пужанул пару раз главного умника из реставрации, что ту бумагу с приговором подписывал. Ужо, почитай, готов! — Он хихикнул и довольно прижмурил глаза. — Но все это так, мошкара и мелочь! — неожиданно закончил Кузька.

Жадно слушавшая аудитория недоуменно всплеснулась:

— Как мелочь?!

— А так! — Кузька назидательно поднял сухой палец. — Перерешить могут обратно: одну бумажку написали — другую напишут, не уследишь. А чтоб сработало, надо… как это у них называется? Поднять обчественность!

— Чего-о?! — Тимофей с Филиппом едва не свалились с комода.

— Сильно тяжелая? — испугался Серафим Гаврилович.

— Пудов сто будет! — авторитетно поддакнул Петр Игнатьевич. Одному не справиться — только миром. Придется попотеть!