Прошло еще немного времени и раздался шум, словно к дому приближалась праздничная процессия. Это прибыл советник Эвмен Сосибий, с виллы которого поздно ночью и возвращался Клитий и поэтому, конечно, его в первую очередь наравне с царем отправили оповестить о трагедии. Однако он не слишком-то торопился появиться. Эвмен после смещения Клития на должность диойкета поставлен был распоряжаться всеми пограничными делами Египта и вести переговоры с Антиохией. Можно было не сомневаться в том, что он хитер и изворотлив, одна его скорбная мина, с которой он встретил Кадмона, чего стоила. Как всякий придворный он привык притворяться, но в отличие от многих других, ему, похоже, необходимость лгать доставляет истинное наслаждение. Странно, что умный и проницательный человек, каким был Клитий, мог так терпеливо сносить его общество, впрочем, я напрасно пытаюсь судить о том, чего не знаю…

Эвмен, большой любитель роскоши, явился в сопровождении пяти флейтистов и семнадцати рабов, которые несли его самого, а также сосуды с лавандовой водой, благовония, полотенца для рук и лица и блюда со сладостями.

– Какое отвратительное злодеяние, грабители в городе потеряли всякий стыд и посягнули на самого диойкета, – советник вздохнул и промокнул омытые руки полотенцем, с удовлетворением полюбовавшись блеском многочисленным драгоценных камней на своих пальцах – с восходом солнца, мой дорогой Кадмон, магистрат не замедлит заняться поиском убийцы, его достанут хоть из под кровати самой Геры, клянусь Осирисом.

Он подошел к ложу Клития и безучастно уставился на труп. В ту минуту я понял, что не я один позволяю себе пристально следить за ним – исподволь с него не сводил глаз, тревожно мерцавших в трепетном свете факелов, Нуру. Египтянин, одетый в белоснежный хитон, неподвижно стоял за спиной Левкиппии. И когда наши взоры встретились на сей раз, он не отвернулся. Мне хотелось поговорить с ним о случившемся, хотелось спросить его о том, кем, по его мнению, был этот убийца – личным врагом и ненавистником диойкета, случайным грабителем, отрубившим руку Мелиуса лишь потому, что торопился и не мог снять дорогой перстень, или каким-нибудь колдуном и магом, которому понадобилась часть человеческого тела для приготовления снадобья?

– Скажи мне, – тихо обратился я к Кадмону, пока Эвмен продолжал глазеть на покойного, – твой дядя носил на правой руке перстень?

Кадмон взглянул на меня, как сомнамбул, которого окликнули на самом краю пропасти, и покачал головой.

А Нуру между тем все еще продолжал наблюдать то за советником, то за мною, и мне было не по себе от этого тяжелого неотступного взгляда.

Значит, убийца вряд ли мог быть случайным разбойником… с минуту я колебался, не стоит ли немедленно подойти к Эвмену и поделиться с ним своими соображениями в интересах как можно более быстрого прояснения деталей случившегося, но только я сделал шаг в сторону советника, как Нуру внезапно поднял руку, так резко и быстро, что никто кроме меня не успел заметить этот жест, означавший безгласную просьбу остановиться.

Я оглянулся вокруг – в зале было еще несколько человек, беседовавших поодаль от нас у стола, украшенного уже увядающими цветами граната. Двое рабов замывали пятна крови на полу у самого входа…, и я передумал. Необычное поведение египтянина настораживало меня. Впервые я задумался о том, сколь обоснованы были суеверные страхи Меланты, считавшей, что многие из этого древнего народа умели читать мысли и слышать за тысячи тысяч стадий биение сердца того, чье имя было им известно.

Хотя Кадмон и наставал на том, чтобы я воспользовался его носилками, с гораздо большей охотой я готов был пройтись пешком и по дороге осмотреть то место у небольшого храма Артемиды, где, по словам Пиррения, напали на Мелиуса. Всякая другая дорога домой в восточный квартал заняла бы у меня больше времени, и к тому же мне пришлось бы столкнуться с телегами торговцев и погонщиков скота, направлявшихся на рынок до рассвета, чтобы занять места получше.

Ковыляя по улицам в сопровождении мальчишки, которому Кадмон велел нести передо мной факел, я старался вспомнить все, что когда-либо знал и слышал об убитом. Клитий был сановником старой закалки, в нынешней царской свите уже не нашлось бы равных ему. Его время было временем Эвергета, многоопытного правителя Египта, не заслуживающего столь жалкого наследника, каким оказался его сын, силы воли которого хватило лишь на то, чтобы убить сначала свою мать, а затем и свою жену Эвридику в угоду обосновавшейся во дворце антиохийской шлюхе Агафоклеи. А что, если и Клитий был убит из-за нее? Поговаривают, что она стремилась избавиться ото всех бывших придворных Эвергета, боясь, как бы кто-нибудь из них не попытался восстановить против нее Птолемея. Но стоило ли ей бояться, если сам ее царственный любовник играет на флейте во время оргий, которые она устраивает? Эвмен, должно быть, пришелся ей по вкусу, если до сих пор он не попал в опалу и не был отстранен от дел, как Клитий. Однако почти невозможно представить себе, чтобы какая-то ничтожная продажная девка посмела подослать убийцу к самому Мелиусу.

Что еще я знал о нем…?

О всего лишь то, что он когда-то был женат и очень рано похоронил жену, от которой, кажется, у него не было детей. Пожалуй, на том и пора остановиться – по чести сказать, мне ничего больше не было известно о личной жизни диойкета, но сомневаюсь, что он был так глуп и опрометчив, чтобы нажить себе врагов из-за какой-нибудь неудачно сложившейся интрижки.

Эти обрывочные мысли преследовали меня всю дорогу до храма Артемиды, где уже находилась стража магистрата, поставленная надзирать за местом преступления по высочайшему распоряжению Птолемея и внимательно следившая за мной, пока я, остановившись, озирался вокруг. Около полудня, так или иначе, все рабы, сопровождавшие Мелиуса и оказавшиеся ближайшими свидетелями его гибели, должны были подвергнуться допросу. Но много ли они смогут рассказать? Уверен, ни одни из них и понятия не имеет, что произошло, но, возможно, всем им придется вскоре расстаться с жизнью. Пиррению грозит смерть так же, как и всем прочим, несмотря на его многолетнюю преданность хозяину. Клитий возвращался домой с виллы Эвмена Сосибия к началу третьей стражи, неподалеку от храма Артемиды, он вышел из носилок и велел рабам идти дальше и ждать его в конце улицы. Пиррений уверял, что его господину всего лишь захотелось пройтись в одиночестве, ни о какой назначенной встрече или других причинах столь странного поступка диойкета он и не слыхивал. Назад они кинулись тут же, когда услыхали дважды повторившийся крик Клития: «Сюда, сюда!».

Было уже почти светло, когда я остановился, осматривая камни дороги в двух стадиях от храма, на них еще была видна кровь. Чуть дальше от дороги находилось здание старого гимнасия, от него осталась лишь пара стен и одна колонна, груды камней были свалены поблизости, там должны были построить еще один храм или театр, но работы приостановили еще пару лет назад. Я осмотрелся вокруг и поднял глаза к вершине колонны.

Кто бы ни убийца, ему некуда было бы спрятаться, если только он не успел взлететь вот туда на самый пик колонны, озаренный теперь яркими лучами восходящего солнца. До улиц, в закоулках которых он успел бы потеряться, расстояние было много большее, чем то, что позволило бы ему скрыться до прихода рабов, почти мгновенно вернувшихся на крик своего хозяина.