Шрифт:
Три или четыре осветительные ракеты рассыпались над горами.
– Сучий потрох!
Депутат вскинул автомат, но «Калаш» выстрелил только один раз – пуля ушла в сизое, похмельное небо над скалами – и умолк. Кончился магазин. Бранясь вполголоса, депутат зашарил вокруг себя в поисках запасного. Бородач за скалой повел стволом, выцеливая раненого…
Напарник депутата открыл огонь.
Голова бородача лопнула, полетели брызги. Детина медленно, как в кино, начал валиться на спину.
– Блин! Опять ты мне малину изгадил, – обернулся депутат к напарнику.
Он нашел наконец рожок, загнал его в гнездо, передернул затвор.
– Я тебе еще вчера, на сессии, сказал: даю магазин форы, – с полнейшим равнодушием процедил напарник, не глядя на рассерженного депутата.
– Фигня! Там еще трое чучмеков. Спорим, двоих завалю!
– Четверо, – бесцветно уточнил напарник. – Дерзай. Только помни: фора кончилась.
– Обойдусь!
Второй стрелок, изгадивший малину словоохотливому депутату, умостился между мешками так, что казалось, сросся с укрытием. Одежда на нем была под стать внешности: длинная куртка мышиного цвета, мятые брюки с тоненькими «манжетами». Одевать дождевик он поленился, валяясь, в чем есть. Видимо, меньше ценил сохранность наряда. Лица стрелка Данька не видел, но уверился: и лицо у него такое…
Никакое.
Увидишь – не обратишь внимания. Встретишь снова – не узнаешь.
Внизу, на тропинке, раненые, помогая друг другу, отползали под прикрытие горящей машины. На щебне оставался черный след. Откуда-то спереди и сбоку ударила очередь. Пули взбили венчики пыли на тропинке, метрах в трех от раненых. В ответ дернулся ствол невзрачного клиента.
Короткая очередь. Еще одна.
Стрельба по дороге прекратилась.
– Снял? – с завистью поинтересовался депутат.
– Угу.
– Тебе, блин, Клинта Иствуда мочить. А я его даже не увидел.
Признаться, Данька тоже не углядел, куда стрелял напарник депутата. Но ни на миг не усомнился в кратком «угу». Снял – значит, снял.
Взлетела очередная ракета – белая, очень яркая. В слепящем свете открылись ущелье, уходящее вдаль, осыпи, ноздреватая скала, похожая на голову урода с горбатым носом и грубо стесанными скулами. За «Мустангом» на тропе лежало несколько тел. Они не шевелились, в отличие от раненых, укрывшихся с той стороны машины.
От скалы-головы отделилась темная фигура – свет бил человеку в спину. Споро, по-тараканьи, кинулась наискось по склону, отбрасывая на камни излом черной тени.
– Мой! Попался! – Депутат вскочил, лихо и бестолково саданул очередью от бедра.
Разумеется, промазал.
– Насмотрелся? – На плечо легла рука дяди Пети. – Хватит для начала. Пошли наверх.
За их спинами депутат азартно расстреливал второй магазин.
Дверь уже закрывалась, когда до Даньки долетел восторженный крик:
– Есть! Я его завалил! Завалил!..
– А вы правду сказали маме? – спросил Данька, подставляя стакан под носик заварничка.
– Ты о чем?
– О зрении. Вы сказали, у вас так же было… Это правда?
– Нет, неправда. Соврал я. – Тирщик пригладил седой «ежик» и добавил: – Говорю ж, любит она тебя. Я-то на войну ушел…
IV
Похоже, бегство желто-золотого кролика послужило своеобразным сигналом неведомым силам «плюс первого». Или вестником их доброй воли – это кому как больше нравится.
Даньке нравилось по-всякому. Потому что буран улегся в считаные секунды.
Из-за хмурых снеговых туч выглянуло солнце – не робкий высверк-одиночка, а косматый великан. Мощные руки-лучи раздвинули ставни окон, еще недавно заколоченных наглухо, распахнули во всю небесную ширь. На глазах у тирмена сугробы начали стремительно оплывать, терять очертания, идти черными пятнами, подобно шкуре далматинца. Мясистые листья на деревьях засверкали бриллиантами самой чистой воды. Снег сделался пористым, ноздреватым, в сплошном покрове возникли первые проталины.
Под ногами зажурчал ручеек.
Земля, еще недавно промерзшая насквозь, до стального звона, превращалась в жирную грязь. Весенние месяцы спрессовались не в дни – в минуты, словно в сказке про двенадцать братьев-месяцев и бедную, но честную и трудолюбивую сиротку. Ты катись, катись, колечко…
Он вспомнил любимую Леркину песню:
«…Да, знаю я, что виноват, что у меня в груди весна!
Я попаду, наверно, в ад – за то, что у меня весна.
…Я сам не знаю, что со мной, но у меня в груди весна…»