– Ноги у них были невыразительные, зато шеи - очень.

– Согласна, но только насчет женских. А посмотрите на их меблировку: кисти, бахрома, салфеточки, канделябры, колоссальные буфеты. Они играли в прятки со своим "я", мистер Дорнфорд.

– Но оно все-таки то и дело выглядывало, как маленький принц

Эдуард из-под стола матери, когда он разделся под ним за обедом в Уиндзоре.

– Это был самый примечательный его поступок за всю жизнь.

– Не скажите. Его царствование - вторая Реставрация, только в более умеренной форме. При нем словно открылись шлюзы...

– Он уехал наконец. Клер?

– Да, благополучно уехал. Посмотрите на Дорнфорда. Он окончательно влюбился в Динни. Мне хочется, чтобы она ответила ему взаимностью.

– А почему бы ей не ответить?

– Милый юноша, у Динни было большое горе. Оно до сих пор не забылось.

– Вот из кого получится замечательная свояченица!

– А вы хотите, чтобы она стала ею для вас?

– Господи, конечно! Еще бы не хотеть!

– Нравится вам Дорнфорд?

– Очень приятный человек и совсем не сухарь.

– Будь он врачом, он, наверно, замечательно ухаживал бы за больными. Кстати, он католик.

– Это не повредило ему на выборах?

– Могло бы повредить, не окажись его конкурент атеистом, так что вышло одно на одно.

– Политика - страшно глупое занятие.

– А все-таки интересное.

– Раз Дорнфорд сумел шаг за шагом пробиться в адвокатуру, значит, он человек с головой.

– И с какой еще! Уверяю вас, он любую трудность встретит так же спокойно, как держится сегодня. Ужасно люблю его.

– Вот как!

– Тони, у меня и в мыслях не было вас дразнить.

– Мы с вами все равно что на пароходе: сидим бок о бок, а ближе все равно не становимся. Пойдемте курить.

– Публика возвращается. Приготовьтесь объяснить мне, в чем мораль второго акта. В первом я не усмотрела никакой.

– Подождите!

– Как это жутко!
– глубоко вздохнула Динни.
– Я еще не забыла гибель "Титаника". Ужасно, что мир устроен так расточительно!

– Вы правы.

– Расточается все: и людские жизни, и любовь.

– Вы против такой расточительности?

– Да.

– А вам не очень неприятно об этом говорить?

– Нет.

– Не думаю, что ваша сестра расточит себя напрасно. Она слишком любит жизнь.

– Да, но она взята в клещи.

– Она из них выскользнет.

– Мне нестерпимо думать, что ее жизнь может пойти прахом. Нет ли в законе какой-нибудь лазейки, мистер Дорнфорд? Я хочу сказать - нельзя ли развестись без огласки?

– Если муж даст повод, ее почти не будет.

– Не даст. Он человек мстительный.

– Понятно. Боюсь, что тогда остается одно - ждать. Такие конфликты со временем разрешаются сами по себе. Конечно, предполагается, что мы, католики, отрицаем развод. Но когда чувствуешь, что для него есть основания...

– Клер только двадцать четыре. Она не может всю жизнь оставаться одна.

– А вы намерены оставаться?

– Я - другое дело.

– Да, вы не похожи на сестру, но если и вы расточите свою жизнь, будет еще хуже. Настолько же хуже, насколько обидней терять погожий день зимой, чем летом.

– Занавес поднимается...

– Странно!
– призналась Клер.
– Глядя на них, я все время думала, что их любви хватило бы ненадолго. Они жгли ее с двух концов, как свечку.

– Боже мой, будь мы с вами на этом пароходе...

– Вы очень молоды. Тони.

– Я старше вас на два года.

– И все равно моложе на десять.

– Клер, вы вправду не верите, что можно любить долго?

– Если вы имеете в виду страсть, - не верю. Вслед за ней, как правило, сразу же наступает конец. Конечно, для парочки с "Титаника" он наступил рановато. И какой - холодная бездна! Бр-р!

– Я подам пальто.

– Не скажу, чтобы я была в таком уж восторге от пьесы, Тони. Она выворачивает человека наизнанку, а я не испытываю ни малейшего желания выворачиваться.

– Мне тоже пьеса куда больше понравилась в первый раз.

– Весьма признательна!

– Она и задевает тебя и проходит мимо. Самое лучшее в ней то, что относится к войне.

– После этого спектакля мне что-то расхотелось жить.

– Он слишком сатиричен.

– Герои словно издеваются над собой. Удручающее зрелище, - слишком похоже на нас самих.