– Не могу видеть женских слез, - сказал Ангел, порываясь встать. Прошу вас, снимите эту даму с моего левого крыла.

– Не шевелитесь!
– шепнул гид даме, наклоняясь к ней за спиной Ангела.
– Слышите, сэр?
– добавил он.
– Присяжные, по их словам, полностью убеждены, что необходимое условие соблюдено: нужное происшествие имело место. Все хорошо: развод она получит.

– Ура!
– громко сказал Ангел.

– Если этот шум повторится, я прикажу очистить зал суда.

– А я его повторю, - сказал Ангел твердо.
– Она красивая женщина.

Гид почтительно прикрыл рот Ангела ладонью.

– Ах, сэр!
– сказал он успокаивающим тоном, - не портите эту прелестную минуту! Вот, прислушайтесь! Он выносит постановление nisi {Nisi - если не (лат.). Юридический термин, означающий постановление о разводе, вступающее в силу через шесть месяцев, если до этого не будет отменено.} с оплатой судебных издержек. Завтра это будет во всех газетах, ибо такой материал способствует их распространению. Взгляните! Она уходит. Теперь и мы можем идти.
– И он высвободил крыло Ангела из-под дамы.

Ангел вскочил с места и устремился к дверям.

– Я выйду вместе с ней, - объявил он радостно.

– Заклинаю вас, - сказал гид, поспешая за ним следом, - помните о Королевском прокторе! Где ваше рыцарство? Ведь от него-то вы рыцарства не дождетесь - ни единой капли!

– Подайте его сюда, я ему покажу!
– сказал Ангел и успел послать истице воздушный поцелуй, прежде чем она скрылась из глаз в сумраке улицы.

VII

Когда Ангел Эфира вошел в Гостевую гостиную клуба Чужаков, там царило обычное безлюдье.

– Здесь вам будет покойно, - сказал гид, придвигая к камину два кожаных кресла.
– И удобно, - прибавил он, когда Ангел положил ногу на ногу.
– После того, чему мы только что были свидетелями, я решил привести вас в какое-нибудь место, где вы сможете сосредоточиться, тем более что нам предстоит обсудить такой серьезный вопрос, как нравственность. В самом деле, где, как не здесь, можно полностью отгородиться от действительности и, положившись единственно на свой ум, сделать важные выводы, какими славятся кабинетные моралисты? Когда вы начихаетесь, - добавил он, видя, что Ангел берет понюшку, - я вам сообщу, к каким выводам я сам пришел за годы долгой и беспорядочной жизни.

– Прежде чем вы начнете, - сказал Ангел, - стоит, пожалуй, четко ограничить область наших исследований.

– Извольте. Я намерен дать вам сведения о нравственности англичан за краткий период с начала Великой Заварухи - всего тридцать три года; и вы увидите, что тема моя распадается на два раздела - нравственность общественная и нравственность личная. Когда я кончу, можете задать мне любые вопросы.

– Валяйте!
– сказал Ангел и закрыл глаза.

– Нравственность общественная, - начал гид, - бывает превосходная, сравнительная, положительная и отрицательная. Нравственность превосходную вы найдете, разумеется, только в газетах. Это прерогатива авторов передовиц. Высокая и неоспоримая, она громко прозвучала почти во всех органах печати в начале Великой Заварухи, и суть ее можно выразить в одной торжественной фразе: "Пожертвуем на алтарь долга все до последней жизни и до последнего шиллинга - все, кроме последней жизни и шиллинга последнего автора передовиц". Ибо всякому ясно, что его-то нужно было сохранить, дабы он обеспечил жертвоприношение и написал об этом передовицу. Можно ли вообразить нравственность более возвышенную? И население страны не перестает скорбеть о том, что жизнь этих патриотов и благодетелей своего рода по скромности их осталась неизвестной тем, кто захотел бы последовать их примеру. Тут и там под маской обычая можно было разглядеть черты какого-нибудь героя, но наряду с этим сколь прекрасные жизни остались от всех скрыты! Забегая вперед, сэр, скажу вам, что во времена Великой Заварухи эта доктрина, принесения в жертву других, произвела огромное впечатление на государство: оно тут же начало ей следовать и с тех самых пор пытается проводить ее в жизнь. Да что там, "другие" только потому еще и живы, что выказали непонятное отвращение к тому, чтобы их поголовно принесли в жертву.

– В тысяча девятьсот десятом году, - сказал Ангел, - я заметил, что пруссаки уже довели эту систему до совершенства. А между тем ведь ваша страна, сколько помнится, воевала именно против пруссаков?

– Совершенно верно, - отвечал гид, - и многие пытались привлечь внимание к этому обстоятельству. А в конце Великой Заварухи реакция была так сильна, что даже авторы передовиц некоторое время не решались проповедовать свою доктрину самоотречения, и нарушенная было традиция снова утвердилась лишь тогда, когда партия Трудяг прочно уселась в седло. С тех пор принцип держится крепко, но практика держится еще крепче, так что общественная нравственность уже никогда не достигает превосходной степени. Перейдем теперь к общественной нравственности сравнительной. В дни Великой Заварухи ее исповедовали люди с именем, которые учили жить других. В эту большую и деятельную группу входили все проповедники, журналисты и политики, и многое указывает на то, что в ряде случаев они даже сами последовали бы своим наставлениям, если бы возраст их был не столь почтенным, а руководство - не столь бесценным.

– Без-ценным, - повторил Ангел вполголоса.
– Это слово имеет отрицательное значение?

– Не всегда, - улыбнулся гид.
– Среди них попадались, хоть и редко, люди просто незаменимые, и, пожалуй, они как раз были наименее сравнительно нравственны. К этой же группе, несомненно, нужно причислить людей, известных под названием мягкотелых пацифистов {Речь идет об англичанах, которые во время первой мировой войны отказывались от службы в армии по политическим или религиозным соображениям.}.

– Это что же, вид моллюсков?
– спросил Ангел.

– Не совсем, - отвечал гид.
– А впрочем, вы попали в точку, сэр: они действительно уползали в свои раковины, заявляя, что не желают иметь ничего общего с нашим испорченным миром. С них хватало голоса собственной совести. Бесчувственная толпа обращалась с ними очень дурно.

– Это интересно, - сказал Ангел.
– Против чего же они возражали?

– Против войны, - отвечал гид.
– "Какое нам дело до того, - говорили они, - что на свете есть варвары вроде этих пруссаков, которые плюют на законы справедливости и гуманности?" Эти слова, сэр, были тогда в большой моде. "Как это может повлиять на наши принципы, если грубые чужестранцы не разделяют наших взглядов и задумали путем блокады нашего острова уморить нас голодом и тем подчинить своей власти? Мы не можем не прислушиваться к голосу своей совести, - лучше пусть все голодают; готовы ли мы голодать сами, этого мы, конечно, не можем сказать, пока не попробовали. Но мы надеемся на лучшее и верим, что вытерпим до конца в нежелательном обществе тех, кто с нами не согласен". И надо сказать, сэр, некоторые из них, несомненно, были на это способны; ибо есть, знаете ли, особый тип людей, которые скорее умрут, чем признают, что при столь крайних взглядах ни у них самих, ни у их ближних нет никаких шансов остаться в живых.