Наконец — чудо прогрессорской военной мысли — «танк-бронеход» (по аналогии с танк-паровозом, это означает, что запас воды и топлива расположен в танках на самой машине). Гусеничный движитель уже не новинка, зато военное применение бронеплатформы на гусеничном ходу как-то никто всерьез не рассматривал[8]. Поставим на гусеницы по отдельной пятидесяти или даже стосильной паровой машине (из того же Обуховского — норденфельтовского варианта), вот и проблема поворота с раздельным приводом на гусеницы решается. Первые английские МК при 100-сильной машине весили 28 тонн и передвигались со скоростью чуть больше 6 км в час, то есть были истинными танками поддержки пехоты. Бронирование противопульное, а лоб можно сделать в два раза толще — если будет 200-сильный паровик Норденфельта, он и с такой массой запросто справится. Конечно, можно собрать все по схеме первого МК, опередив на четверть века появление танков, но уж делать — так делать. Поставим клепаную башню с вращением от ручного привода, в башню — пушку Барановского с унитарными зарядами (шрапнель и фугас). Для пулемета в корпусе придется сделать либо боковой спонсон, либо прорезать лобовой лист и ставит чисто курсовой пулемет. Но это детали, для первого этапа хватит запустить бронеплатформу на гусеничном ходу. Проблема гусениц — пальцы, соединяющие траки. Сталь обуховцы делают отличную, не хуже западной — так что пальцы сделаем из отечественной стали, на худой конец для опытной машины шведскую закупим, а там пусть свою научатся варить, чай, казенный завод. В общем, начертил башенный танк с двумя короткими трубами на корме, топливным баком для мазута — пусть паровик на мазуте работает, с другой стороны — бак для воды. Приедем, перечерчу из блокнота и подам в Военное Министерство на привилегию — пусть попробуют отказать, препроводительную бумагу напишу на бланке с княжеским гербом. Вместе с грамотами на титул, печатями для бумаги и сургуча с рисунком щита княжеского герба («фенольная гайка» с мечами) были приложены две небольшие пачки писчей бумаги для писем, каждая листов по двадцать с цветным и черно-белым княжеским гербом (потом надо самостоятельно заказывать за свой счет). Вот на такой бумаге заявки на привилегии и накатаю. Чертеж-эскиз в трех прямоугольных и изометрической проекции я осилю, припомнив черчение, преподаваемое в советских вузах (да и в школе) — для XIX века будет достаточно. То есть, патент на идею я получу, а после подачи заявки можно и с промышленниками разговаривать.

[1] Нет, не забудет, Ксения Александровна будет любить Сандро всю жизнь, простит ему и измены, хотя на семь лет верности Сандро хватило, а уж потом из-за амурных похождений, англичане не ему разрешили в 1919 г въезд на Британские острова, практически разлучив с семьей.

[2] Награждение шло последовательно от степени к следующей степени того же ордена, однако если по какой-то причине (путешествие, война и тому подобное), нельзя было вручать ордена последовательно, то допускалось объединение в одном награждении, при этом наградные грамоты и старшинство в ордене шли в разные дни, задним числом. Так что здесь при награждении орденом Св. Станислава исключение, вызванное длительным отсутствием кавалера, но не нарушение правил. То же относится и к одновременному награждению орденом Святой Анны — ранее невозможно было вручить знаки ордена, поэтому вручение произошло одновременно с высшей степенью другого ордена.

[3] Одним из аргументов выбора Аббас-Тумана было наличие вблизи военного госпиталя.

[4] Домашнее прозвище Георгия.

[5] Десятина — 109 «соток», 2400 квадратных саженей или чуть больше одного гектара, то есть 13 десятин равны 13 гектарам..

[6] Тогда слово «рыбалка» считалось простонародным, господа «удили рыбу». В отличие от ужения ловить рыбу можно было острогой, руками, портами, вершами, неводом и сетями. Это я к тому, что сейчас принято писать известное изречение Александра III «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может подождать». Это ошибка: не «ловит» (представьте себе царя с острогой или с бреднем), а правильно — «удит».

[7] На евреев, купцов и промышленников, достигших первой гильдии и почетного гражданства, а также на крупных меценатов ограничения черты оседлости не распространялись. Иудаизм исповедовать в принципе не запрещалось, в Петербурге тоже была хоральная синагога, главными спонсорами ееп строительства были руководитель еврейской общины барон Гинцбург и железнодорожный концессионер Поляков, строительство синагоги закончено в 1893 г..

[8] Вроде был рисунок «танка Менделеева» в виде коробки с орудием впереди, но никакого патента, да и более менее грамотного эскиза никто не видел, возможно, что и фейк конца 40-х, начала 50-х годов, когда на фоне борьбы с космополитизмом стали придумывать сказки в стиле «Россия — родина слонов»

20 сентября 1892 г., Москва

Три дня, как мы прибыли в Москву. Все это время, в основном, было посвящено организации быта: дом находился в порядке, к нашему приезду все прибрали и навели прямо-таки стерильную чистоту — ни пылинки, паркет натерли воском, еще зимой сделали косметический ремонт — осталось поклеить обои или обить стены тканью[1], все же для князя бумажные обои — это как-то не то, решил, что гостиную, кабинет и спальню обобью тканью, а помещения попроще — пусть клеят обои. Кухарка наготовила всяких вкусностей: и блины и пирожки и всякие соления-маринады и прочее-прочее-прочее. Даже Маша с ее не то чтобы неприятием русской еды, а с отсутствием к ней привычки, нашла для себя вкусненькое, тем более были поздние яблоки, которые в погребе будут лежать до февраля-марта: антоновка и осенний синап. Антоновка ей понравилась в виде сладкого чая с мелкопорезанным яблоком, а также в печеном виде. Свежие фрукты — тот же синап она ела с удовольствием, ну и, конечно, привозной крымский виноград, а также арбузы из Астрахани. Мы же с Ефремычем налегали на щи, томленые в печи, жаркое из тушеной говядины с луком и картошкой, не забывая и про рюмку водки перед переменой блюд, хотя дворецкий и прочие слуги старой веры неодобрительно смотрели на винопитие, но не им господ обсуждать, тем более, что Маша пила только компот. Так мы и отъедались дня три, я даже поправился. Маше нашли горничную и компаньонку (по рекомендации Лизы, еще с аптечных времен — старую некрасивую девушку лет тридцати пяти из семьи разорившихся купцов второй гильдии, но образованную и начитанную, хорошо знавшую французский.

Аглая, так звали новую компаньонку-учительницу русского языка для Маши, в свое время, собиралась «идти в народ» и даже закончила курсы учителей народных трехклассных школ, но отношение крестьян к пропагандистам «Народной воли», даже умеренного толка, заставило ее уехать из деревни. После этого она порвала с народниками, разочаровавшись в их теориях о крестьянской революции и, слава богу, избежала тем самым, надзора полиции. В Москве неудавшаяся народница меняла места гувернантки и домашней учительницы русской словесности, но как-то без толку, долго не задерживаясь на одном месте. Тем не менее, Маша выбрала именно ее из трех предложенных кандидатур и Аглая поселилась у нас. Горничная была приходящая, как и кухарка и доводилась ей племянницей, но претензий к ее работе, по крайней мере, пока, у меня не было. Дворецкий дал мне посмотреть записи трат, он только раз истребовал больше чем надо на ремонт и починку крыши после зимы, и то немного. Я попросил его в четверг собрать на обед тех же купцов, что были у меня перед экспедицией и дали около ста тысяч на ее организацию, а также рекомендовали своих людей. Задание я дал еще в понедельник, так что сегодня у меня встреча с именитыми купцами.

Пришли вроде все, но я не увидел самого старого деда, с солдатским Георгием, того что первым двадцать тысяч пожертвовал. Спросил дворецкого, оказывается, помер зимой георгиевский кавалер, царствие ему небесное. Нарядился я скромно: сюртук с петлицами действительного статского и скромным шитьем по обшлагам, с двумя орденами — на шее Анна 1 степени с мечами, ниже — Владимир 3 степени, тоже с мечами. Рассказал про экспедицию, про войну и потери, сказал, что потерял двух охотников по болезни и еще трое драпанули из Джибути на Дальний Восток.

Оказывается, про войну и даже про переговоры о мире, купцы читали в газете «Неделя», кое-что оттуда перепечатывали и москвичи, причем была и ругательная статейка, судя по всему, информацию дал один из освобожденных и затем комиссованных пленных артиллеристов, который оказался родом из Москвы. По его словам выходило, что я бросил половину отряда в Джибути, а сам ушел с казаками, дальше описывались страдания от жажды, неудачный набег на форт Мэкеле, причем журналист приписал неудачу мне, а не Лаврентьеву (надо будет дать опровержение, хотя, черт с ним, прошло уже почти полгода). Объяснил что и как, сказал, что московский журналист не разобрался, кто руководил неудачным набегом, в результате которого погибли и были взяты в плен русские люди.