Как и света в окнах, — несмотря на поздний час.

Таша ещё не поняла, что это значит. Поняла лишь, что ничего хорошего это значить не могло. Встревожившись, стремительно облетела дом; спикировав в открытое окно гостиной, приземлилась на пол.

Три удара сердца…

Ещё мгновение худенькая светловолосая девушка сидела у камина. Опустив голову, нахохлившись, как большая птица.

Но когда Таша поднялась с пола, двигалась она с грацией большой кошки.

— Мама? — её зрачки расширились, вбирая малейшие проблески света в тёмной комнате; слух напрягся, силясь расслышать хоть что-то в завораживающей ужасом тишине. — Лив?

Почему никого нет? Только эта тишина и… запах?

Сладкий, тёплый, тошнотворный…

Таша выскочила в прихожую. Осознав, что кровью тянет из-под приоткрытой двери в детскую, бесшумно приблизилась: наконец услышав мерные хрипящие отзвуки, с которыми кто-то пытался дышать.

Пока она медленно, медленно тянула дверь на себя, — сердце колотило, казалось, прямо по ледяной спине.

Открывать дверь не хотелось. Хотелось бежать, бежать прочь из дома, не видеть того, что скрывает тёмная тишина, — а потом вернуться и найти маму с Лив на террасе, и понять, что в окнах светло, и осознать, что всё это лишь привиделось, всё это… но Таша не побежала. И когда увидела, что ждало её за дверью, бешеный стук крови в висках внезапно затих.

Ведь наяву этого точно быть не могло.

Чёрная волчица лежала меж двух постелей под полупрозрачными пологами. Светлый ковёр впитал кровь, окрасившись багровым; и в этой кремовой комнате с резной кукольной мебелью кровь казалась такой неуместной, такой странной, такой…

Таша сама не заметила, как оказалась рядом. Присела на корточки. С недоверчивым, отрицающим недоумением коснулась кончиками пальцев жёсткой слипшейся шерсти. Движения и мысли были заторможенными, вязкими: впрочем, как и положено во сне.

Забавный всё-таки сон. Правдоподобный — до невероятия.

Невероятный, жуткий, страшный…

— Мам!

Глаза волчицы приоткрылись, блеснув блеклыми вишнями.

И мир поплыл, расползся, уступил место чужим воспоминаниям о…

— Может, всё-таки её…

— Нет. Ей и без того не выкарабкаться.

Их трое. Двое обтирают «нечестивые», посеребренные поверх стали клинки. Третий просто наблюдает — не опустился до того, чтобы руки марать: рубленые черты бледного лица, шрам на щеке — три рваные полоски — и серые, очень светлые глаза.

— Мне жаль, что так вышло, Ваше Высочество. Но иного пути не было, — в голосе убийцы звучит искреннее сожаление; безвольную Лив он прижимает к себе с отеческой бережностью — дочь рухнула без сознания, не успев даже добежать до тех, кого хотела ударить. — Идёмте.

Она знала, что ничего не сможет сделать. Знала, как только он окликнул её из-за двери: призрак прошлого, явившийся забрать всё, что у неё осталось. А теперь может лишь наблюдать, как уносят её дочь, чувствовать, как с каждой секундой притупляется боль, как с каждым ударом сердца по капле уходит жизнь — даже на то, чтобы вернуть человеческий облик, сил нет…

Только бы Таша не вернулась сейчас.

Да, она не могла любить Лив. Так, как хотела. Так, как Ташу. Но это был её ребёнок, и она никогда не отдала бы его без боя.

А умирать — не так и страшно.

Она всё равно уже умерла тогда, шестнадцать лет наза…

Сосущая чернота вытолкнула Ташу в реальность.

Хрипы стихли. Волчица лежала, не шевелясь.

Бока её, до того судорожно вздымавшиеся, остались неподвижны.

— Мам…

Таша осознала, что её трясёт. Смутное понимание того, что этот кошмар слишком реален, чтобы быть сном, — лишало голоса, скручивало всё внутри в узел, перехватывало дыхание, сбивая его в судорожные, короткие, почти икающие вдохи.

Но этого ведь не может быть. Не может.

Не может, не может, не…

— Мам, ты ведь… мам, взгляни на меня! Это… это же неправда, ты не должна, ты…

Таша долго говорила что-то. Звала, кричала, трясла за плечо, пачкая пальцы в крови. Потом, когда голоса уже не осталось, просто сидела рядом. Словно надеясь, что кто-то из них двоих всё же проснётся.