Так продолжалось без малого четыре года.

Борисов получил капитана и готовился заменить Третьякова на его должности. Самого майора должны были вот-вот забрать в политотдел авиационной дивизии на повышение.

В конце февраля восемьдесят третьего года Третьяков отправил Борисова вместо себя на пятидневные сборы замполитов частей округа в Минск, чтобы набирался опыта, который пригодится ему в перспективе.

Сборы были насыщенными: строевой смотр, сдача зачётов по уставам Вооружённых Сил и нормативным документам, стрельбы и физическая подготовка, методические занятия…

На третий день, прямо с лекции по международной обстановке, дежурный по окружному Дому офицеров экстренно вызвал Борисова к телефону.

– Из вашей части звонят, товарищ капитан, – предупредил он, когда Борисов спустился в комнату дежурного.

– Виктор, здравствуй! – Борисов узнал голос Третьякова.

– Здравия желаю, товарищ майор! – весело отозвался он. – Разрешите доложить? Сборы проходят согласно плану…

– Виктор, тебе надо срочно вернуться в гарнизон! – оборвал его Третьяков.

– Что-то случилось?

– С политуправлением я всё решил. Выезжай немедленно! – В трубке раздавалось потрескивание, шуршание, щелчки – шумы, которые обычно сопровождают связь между армейскими коммутаторами.

– Алло, алло, товарищ майор, я вас не слышу! Что случилось?

Наконец снова раздался голос Третьякова:

– Выезжай срочно! Всё узнаешь по приезде! – И короткие гудки.

Борисов подошёл к полковнику из политуправления, курировавшему сборы, и сообщил, что его вызывают в часть. Полковник поморщился и, поворчав, что сборы проходят раз в году и участие в них обязательно, разрешил ему убыть к месту дислокации. Борисов забрал свои вещи из казармы Минского политического училища, где размещались участники сборов, и отправился на вокзал.

На первом проходящем в сторону Гродно поезде он за четыре часа доехал до Щучина и на привокзальной площади успел заскочить в отъезжающий рейсовый автобус до гарнизона.

Купив у кондуктора билет, Борисов уселся на свободное место в конце салона и уставился в окно, за которым в сгущавшихся сумерках зажигались фонари и проплывали уютные улочки города.

Впереди сидели две женщины. Одна из них работала продавцом в Военторге, а другая была Борисову незнакома. Они о чём-то негромко переговаривались.

Борисов не прислушивался, пока одна из долетевших фраз не заставила его навострить слух.

– Слышала, что вчера случилось? – спросила продавщица.

– Откуда? Я же к родне ездила в Гродно… А что случилось-то?

– Девочка в пожарном водоёме утонула!

– Господи, что ж это такое? Как она могла утонуть? Прудик-то сейчас подо льдом, да и мелкий он – летом курица в брод перейти может!

– В том и дело, что мелкий и подо льдом… – подхватила продавщица. – Она с детьми играла и провалилась в прорубь, которую прорубили для учений пожарной команды… Не заметила!

Борисов слушал разговор, ощущая в сердце пока ещё неясную тревогу.

– И что, захлебнулась? – спросила соседка у продавщицы.

– Ещё страшней – сердце от испуга разорвалось! Даже вскрикнуть не успела – так и застыла в воде по грудь… Маленькая, лет пять всего…

– Жалость-то какая! А чья она?

– Офицера одного. Я фамилию забыла… Из батальона обеспечения… Он где-то в командировке, а жена дома одна…

Перед глазами Борисова как будто упала чёрная шторка – он вдруг осознал, что говорят о его дочери.

…День похорон остался в памяти, как один тягостный кошмар. Было много знакомых и незнакомых людей, женщины и мужчины не могли сдержать слёз, и все подходили со словами утешения…

Но Борисов их слушал и не слышал. Он словно окаменел – ни слезинки не выкатилось.

На кладбище, когда гроб стали опускать в могилу, почерневшая, непрестанно рыдающая Серафима рванулась к яме и потеряла сознание. Её едва успели подхватить, сунули под нос нашатырь, увели к автобусу.

Вечером у жены случилась истерика, и Борисову пришлось вызывать «скорую».

Серафиму увезли в психиатрическое отделение районной больницы, где две недели кололи успокоительные.

Она вернулась домой тихая, подавленная, заторможенная. Подолгу сидела в кресле, глядя в угол, где прежде стояла Леночкина кровать. Неделями не разговаривала с Борисовым, не готовила, не стирала. А то вдруг начинала лихорадочно бегать по квартире, делать уборку, могла вдруг вспылить по пустяку, разрыдаться и броситься к нему в объятья.

Он пытался быть с нею внимательным, предупредительным и даже взял отпуск по семейным обстоятельствам. Но его присутствие только усиливало её депрессию и гневные вспышки. Борисов начал опасаться, что Серафима сойдёт с ума.