Шрифт:
Скорее всего, Эйда заболела. Там же сейчас холод и сырость. Вот мать и хочет уговорить Леона забрать оттуда эту сумасшедшую предательницу…
А «отец» здесь при чём? Как это при чём — мать хочет попросить забрать из аббатства Эйду ради памяти отца!
Червячок сомнения в душе продолжает шевелиться. Но вяло и по-зимнему сонно.
И Леон повеселел. Плотнее закутался в подбитый куньим мехом плащ и пришпорил возмущенно заржавшего коня, вынуждая и эскорт ускорить темп.
Скоро они будут в монастыре! И какого бы очередного поста не придерживались молельщицы — уж лорда своих земель сносно накормить и угостить горячим вином обязаны.
3
— Итак, матушка, — Леон отодвинул тарелку и кубок. Откинулся на спинку не самого лучшего в подлунном мире кресла. — Говорите, у меня мало времени.
Горячая еда и вино вернули хорошее настроение. Теперь побыстрее бы выслушать всё, что собирается сообщить мать! И наконец вернуться назад в замок — где и стены помогают. Потому как свои комнаты Леон теперь заставил слуг протапливать, как следует. А в этом каменном склепе и мыши мерзнут!
Сестра Валентина, бывшая Карлотта Таррент, всё это время молча сидела на жесткой скамье напротив. С равнодушием ледяной статуи ждала, пока сын утолит голод и жажду.
А вот теперь словно только что заметила его присутствие. И медленно подняла взгляд.
Два изумрудно-ледяных кинжала прикололи Леона к креслу. Как ученый из Академии — беспомощную бабочку!
Когда-то сыну казалось — мать умеет читать мысли. Привычно вздрогнув — как в детстве! — юноша попытался выдержать пронзительно-колющий взгляд… И почти сразу отвел глаза, невольно поежившись.
Мать в сером платье и куколе — бледная, с желчно исхудавшим лицом — напоминает призрак самой себя. Злобный, не прощающий, ненавидящий весь подлунный мир!
— Рада, сын мой, что ты еще готов меня услышать.
От выстуженной, как эти стены, насмешливой злобы в ее голосе зазнобило сильнее. Как же они похожи — Ирия и мать!
Леон вновь разозлился. Да кого он боится? Государственную преступницу, заговорщицу, предательницу собственной семьи? Настоящую предательницу — не как глупая курица Эйда!
— Матушка, повторюсь: у меня мало времени.
— А я не отниму его у тебя слишком много, сынок. Когда ты собираешься послать королю прошение о моём освобождении?
Даже не думал этого делать.
Но под змеино-сверлящим взглядом родимой маменьки чуть не солгал.
А почему бы и нет? Наврать ей с три короба. И больше ни под каким предлогом здесь не появляться! А сама насильно заключенная в аббатство никогда не пошлет королю никакого прошения. Кто его отправит?
Конечно, у Карлотты есть еще один близкий родственник. Брат. Барон Ив Кридель.
Но до сих пор он освободить сестру не пытался. Так с какой стати вздумает теперь? Может, дядя — достаточно порядочен, чтобы понимать: некоторые люди свободы недостойны?
Мать криво усмехнулась, вновь заставив сына вздрогнуть. Как же холодно в этих древних стенах! И под взглядом Карлотты. Еще полчаса здесь — и Леон свалится с воспалением легких…
— Ты вообще не собираешься этого делать. Ну что ж, сынок, мне очень жаль. Мне правда будет жаль не увидеть лично столь захватывающее зрелище. Твою голову, покатившуюся с эшафота.
Если б Карлотта сейчас плюнула — Леон точно шарахнулся бы в сторону! Чтобы не умереть от яда.
— Вы сошли с ума?! — он надеялся, что в голосе звучит зимний лед. А не визг.
— А как сам считаешь, что положено за убийство родного отца? — ехидно рассмеялась бесчеловечная мать.
— Отца убила Ирия! А она уже умерла!
— Сынок, матери-то не ври, — понизила голос Карлотта. Как в детстве — поймав на очередной шалости или промахе, недостойном наследника титула. И теперь обязательно грядет неотвратимое наказание! — Если хочешь обвинить сестру — пожалуйста. Но Ирия за час до смерти призналась на исповеди, что убить отца вы сговорились вдвоем. Братец отвлекал мачеху, а сестричка убивала папу! — Мать вновь рассмеялась, на сей раз — сухо и зло.
— Это — враньё! — Леон вспыхнул до кончиков ушей. А он-то надеялся, что от глупой привычки краснеть избавился еще в детстве! — Ничего подобного! Ты лжешь! Лжешь, зная, что Ирия мертва!
— Сынок, но ее слова слышала не только я. Ты ведь не станешь обвинять во лжи мать-настоятельницу аббатства святой Амалии?
Ирия умудрилась нанести удар даже из гроба. Какая же все-таки дрянь!
А Полина оказалась права — в очередной раз! Смерть — еще легкое наказание для той, что способна осквернить тайну исповеди. Да еще и в преддверии встречи с Творцом! Впрочем, что самоубийство — смертный грех, Ирию не остановило тоже.