Теперь я кричал точно так же, словами из воспоминаний, и едва сдерживал слезы:

— Хватит! Прекрати!

В этот раз мне удалось не заплакать. Я перестал быть плаксой, смог сдержать эмоции, но они никуда не исчезли. Меня разрывало от противоречий. Я желал спасти и антерру, и Машу, но эти задачи требовали радикально разных решений, и когда я совсем отчаялся, меня внезапно посетила здравая, на первый взгляд, мысль.

Я перестал атаковать.

Маша вонзила когти мне в грудь по самые пальцы, и от боли перед глазами вспыхнуло. Но так было надо. Я не планировал уклоняться. Маша с наслаждением вскрывала мне грудную клетку, и будь мои органы расположены так же как у обычного человека — я бы захлебнулся кровью. Хорошо, что в облике Мортуса болевой порог возрастал. Я был на грани потери сознания, но все же мог контролировать тело, и не вырубался от болевого шока.

Кровь хлестала Маше на руки и лицо, Маша с удовлетворением улыбнулась, и облизнула окровавленные губы.

Она точно намеревалась вырвать мне сердце, иначе бы сразу в него ударила, чтобы меня не мучить.

Пока когти прорубались через ребра, рассекая кости, я рассеял небольшой участок брони на поясе, и выхватил из сумки "Айпод", который после подробного изучения и зарядки оказался моим. В плейлисте осталась единственная песня, которую я когда-то записал на диктофон.

Когда мы с Машей расстались, я удалил все треки, чтобы очистить плеер от прошлого, но на эту песню не поднялась рука.

Маша не была певицей, но иногда, когда мне становилось грустно, я просил ее спеть мне песню про котов, которая ей очень нравилась. Она не умела петь профессионально. Никакого пения с придыханием, или другими приемами, которыми звезды эстрады могли растрогать толпу, но Маше этого не требовалось, чтобы я считал ее вокал прекрасным.

Получалось у нее безумно красиво. В ее мягком и мелодичном голосе теплилось столько любви и нежности, что меня могло вытащить из любой апатии. Она тихонько пела, а я клал голову ей на плечо, и с наслаждением слушал. В груди теплело от радости и умиротворения, и я был готов слушать ее песни бесконечно.

Сейчас Маше могла помочь капелька этого тепла, которая когда-то помогала мне. К тому же, в мире антерры эта песня могла сработать как заклинание с неожиданным эффектом, что склонило меня к риску опробовать ее. Я не боялся умереть. Если Маша и вырвет мне сердце — ничего страшного со мной не случится. У божеств тела устроены иначе, и я вполне мог существовать без любых важных органов. Более того, я мог с самого начала прикончить Машу одним ударом, но не позволил себе этого, потому что до последнего цеплялся за ее жизнь.

Ей надо вспомнить, какой она была, надо показать, что ее предназначение — нести свет, а не гасить его. Я метко воткнул наушники ей в уши, и так крепко зажал их ладонями, что ей ни за что не удалось бы отстранить меня.

— Что ты…. — Маша изобразила лицом недовольство, как вдруг проглотила слова, и оцепенела. Взгляд ее стал мутным и удивленным.

Я тоже слышал песню, слышал слова, музыку, интонации, но только не в наушниках, а воображении:

Для меня эта песня значила многое. Она погружала меня в теплые воспоминания, когда мы с Машей были счастливы, и вместе могли преодолеть любые трудности. У меня не было ни малейшей надежды, что это сработает, но я был обязан попытаться. Попытка вразумить Машу песней была скорее порывом отчаяния перед нанесением фатального удара по человеку, которого я снова полюбил всем сердцем. Мне даже представить было трудно, как я отгонял ее от себя и пытался сбежать, когда она нашла меня в лесу.

Темная муть в глазах Маши рассеялась, взгляд обрел привычно мягкое, но удивленное выражение. Ее лицо сделалось как у человека, который очнулся от страшного сна в непонятном месте.

— Андрей?! — она перекрикивала свист ветра, игравшего ее волосами. Она опешила, когда увидела, что вспорола мне треть грудной клетки. — Господи, Андрей! Что делать?!

— Выдергивай, — уверенно крикнул я. И она выдернула когти. В груди возникло облегчение, и рана зачесалась, затягиваясь.

— Господи, — по бледной щеке Маши скользнула слеза. — Что я натворила? Что же я наделала?!

— Успокойся! — я избавился от шлема, чтобы убрать барьер, разделявший меня с Машей.

— Нет, — Маша вдруг изобразила лицом уверенность, а во взгляде ее чувствовалась гадкая горечь от собственных поступков. Она поняла, что все ее деяния были не сном, а реальностью. — Андрюша, — она положила окровавленные ладони мне на щеки. — Эта тварь еще во мне. У нас нет времени. Черную дыру нужно закрыть! Иначе сюда вырвутся…. Всему будет конец!