Кобылка отошла от стожка, будто почуяла, что дальше тут хорониться опасно. Это была последняя пища огню. Все остальное давно сгорело, только угли светились ночью, а кое-где поблескивали из пепла и днем. Теперь глазу из блиндажа, если можно так назвать хуторский погреб, не за что зацепиться все голо, пусто до самых вражеских позиций. Вроде и лучше стал обзор, а все равно жаль стожка: он защищал от пуль, возле него можно было постоять, за ним хоронилась кобылка. И сам Виктор не раз дышал свежим сеном...

А хуторок с двумя люльками в хате, помилованный Толей минувшей ночью, стоит. Пока горел стожок, постройки застилало дымом, но он быстро рассеялся. Если бы не тот хуторок, бинокль Виктора, возможно, нащупал бы миномет, который с немецкой педантичностью кладет и кладет мины в одно и то же место. Пока что не попадает в блиндаж, но разрывы приближаются. Очевидно, где-то на дереве сидит корректировщик. Он подскажет взять еще на полсотни шагов дальше. Погреб, может, и выдержит легкую мину, но тогда не увидишь, что происходит на позициях, своей и вражеской. И не похоронишь Толю, который все еще лежит на нарах.

Штаб молчит. После того как послал им мыло вместе с пленным ездовым, ни одного звонка. Принять решение самому и поднять роту в атаку - рискованно. Враг тут хорошо закрепился. Несколько раз Виктор просил огня, заведомо подвергая себя и бойцов риску - уж очень сблизились позиции. Ответа нет.

Опыт прошлых лет настойчиво подсказывает, и Вихорев остро чувствует, что дальше оставаться в бездействии на этой позиции нельзя: можно не только расхолодить бойцов, но и многих потерять. Расчет на то - а в штабе, видимо, на это и надеются, - чтобы ночью поднять роту и занять более удобную позицию, утратил смысл: действия роты парализуются вражескими минометами и снайперами.

Надо похоронить Толю немедленно. Хорошо бы выкопать могилу возле того стожка, где его достал осколок. Ничего, что стожок сгорел. Пепел тоже отметка: там долгое время будет чернеть земля.

Едва Вихорев успел прикрыть крышку погреба, как вражеская мина ударила в то место, где был стожок, подняла густой серый столб пепла. Показалось, что прилетела мина действительно из-за того хуторка возле вражеских позиций, где две детские люльки, запах малосольных огурцов и иконка в переднем углу под домотканым рушничком.

Если бы Толя сразу поджег хуторок... Если бы не разговорился со старым немцам, у которого остались дома одинокие внуки... Если бы не пожалел детских колыбелек... Тогда нашим минометчикам ничто не мешало бы накрыть вражескую позицию. И, наверно не попали бы вражеские мины в стожок. Толя был бы жив... И сам стожок не сгорел бы...

Телефон зазвонил, когда санинструктор и связной командира, выбрав момент, вылезли с лопатами из погреба и начали рыть могилу. Говорил тот же ПНШ-2, который не так давно просил мыла.

–  Слушай, старшой!

–  Слушаю.

–  Начальник штаба приказал явиться на оперативное совещание. Немедленно!

–  Да у нас тут нельзя головы поднять.

–  Ничего. Проползешь!

Приказ есть приказ. Неожиданный, правда, и довольно странный: кто это собирает совещание средь бела дня? Но у штаба полка свои соображения.

У Виктора тревожно екнуло сердце. Что это - страх? Он решительно откинул люк погреба, почти в полный рост подошел к санинструктору и связному, которые, стоя на коленях, копали продолговатую, как парная огневая ячейка, ямку.

–  Пошли, хлопцы, со мной! Вызывают в штаб.

Те положили лопаты на свежую сырую землю, что успели набросать, взяли автоматы.

–  В штаб так в штаб! - сказал санинструктор с погонами старшины на вылинявшей и мокрой от пота гимнастерке. - Жарковато будет по дороге!

"Проползем!" - хотел повторить Виктор слова ПНШ-2, но сказал другое:

–  Если вражеские "кукушки" близко, то лучше рывком с места и резкими зигзагами попробовать запутать снайперов.

Ощутил давно знакомые толчки крови в висках, заныло сердце. Такое состояние каждый раз возникало перед атаками, но быстро исчезало, когда подступал грозный момент. Виктор был уверен, что и теперь боль утихнет, стоит им двинуться в дорогу. Жажда жизни всегда побеждала. Победит и на этот раз.

Сколько вражеских пуль пролетало возле самого уха, сколько осколков! Было и такое, что в поясной ремень втыкались осколки, а до тела не доходили. Тут, видимо, главное - не спасовать перед угрозой, не пустить к сердцу тревогу и неуверенность.

Все зависит от воли, от душевной силы и стойкости. Поступки должны определяться этим. Но мысли, воспоминания порой приходят и против воли. И сейчас вспомнилась Виктору Бобровка... Домик с покосившимся крылечком и сквозным зеленым коридором от улицы до огорода. Тимка у Гали на руках. Нет, не на руках, а самостоятельно топает у двери. В рыжих штанишках, в старенькой курточке. Мальчик тянется взглядом к незнакомому военному, который и есть его отец, папка. Мальчик рад и, наверное, очень хочет, чтоб папка никуда не уходил, не уезжал. А если папке обязательно надо куда-то ехать вот на этом белом с черными ушами коне, то пускай бы и его взял с собою. Как он бегает, этот конь! Папка назвал его Соколом. А может, Сокол летает?