Повеление было тотчас же отдано, и как только караван пересек границы Великой Киевской Руси, густо взревели все дружинные трубы. И жители прибрежных селений выбегали на берег, чтобы с великим ликованием приветствовать своего князя, громко празднующего очередную победу. Размахивали руками, кричали хвалу князю и дружине, однако тяжелые суда не приближались к берегу и не сбавляли ход.

Но через день, когда уже подплывали к Киеву, наперерез каравану лодей вышла лодка-однодеревка. На веслах сидела молодая женщина, призывно замахавшая платком. Внимания на нее не обратили, пока она не встала в качающейся лодке с криком:

– Великий князь!.. Дозволь, великий князь!..

– Что там еще? – с неудовольствием спросил Игорь.

– Молодка дозволения подплыть просит, – сказал старший кормчий. – Дозволишь, великий князь?

– Спроси, что надобно. Ход не снижай.

Великий князь лежал под навесом после сытного обеда и выходить не хотел. Однако кормчий, переговорив с подплывшей молодкой, решился побеспокоить.

– Не гневайся, великий князь, что тревожу тебя. Баба говорит, что отец ее послал. Что важно это и что отца ее ты знаешь.

– Пусть на лодью придет.

– Не ходит он, сказала. Помереть может, а знает что-то очень для тебя важное.

Никто из приближенных, хорошо изучив характер великого князя, не ожидал, что он согласится. Но сын Рюрика был столь же непредсказуем, как и его отец.

– Скажи, пусть отца на берег вытащит. Стой. Пошли троих стражников, заодно и ей помогут.

– А лодьи? – робко спросил кормчий.

– А лодьи… Лодьи останови, – проворчал Игорь, поднимаясь с ложа.

Великий князь еще плыл на лодке к берегу, когда стражники подтащили умирающего и уложили его на рядно. Старший встретил князя на берегу, помог выйти.

– Это – Охрид, – сказал он. – Много лет служил с ним вместе в дружине, пока ты, великий князь, его в охрану княгини не повелел перевести.

Игорь странно посмотрел на стражника, но промолчал. Подошел к лежащему. Не обращая внимания на склонившуюся перед ним молодку, бросил:

– Помираешь, Охрид?

– Главное сказать хочу, великий князь. В полнолуние сам на страже стоял и видел…

Сил не хватило, и он замолчал. Князь подождал немного и нетерпеливо спросил:

– Что видел?

– Всадника… По плотине к хоромам княгини…

– Узнал его?

– Не успел. Кто-то сзади… ножом. А потом в Днепр спустил. Доплыл кое-как…

Даже в разговоре с великим князем, даже умирая, Охрид помнил о дружинном братстве. И не мог предать Ярыша. Не мог, выше сил его было это предательство.

– Кто? – строго переспросил князь.

– Не видел, – помолчав, твердо сказал Охрид. – Нет, не видел… А всадника – видел. Он в хоромы княгини скакал… Ты повелел доносить о таких. Вот… Доношу…

– Что еще сказать можешь?

– Иноходка, – еле слышно прошептал умирающий.

– Что? – Князь нагнулся, чтобы расслышать.

– Иноходью конь шел.

Великий князь отпрянул от него. В голове внезапно блеснуло имя: «Свенельд!..» Как озарение. Даже оглянулся, не понял ли кто посторонний. Опомнился, спросил негромко:

– Что еще видел?

– Больше ничего. Дочка видела.

– Что видела? – насторожился великий князь.

– Великая княгиня твоя за ворожбой к ворожее в пещерку приходила. За какой – она не ведает.

– А ты – ведаешь?

– А меня – ножом, а потом – в воду.

– В воду, – задумчиво повторил Игорь.

– Боярин с ней был. Дочка боярина узнала. Сын Зигбьерна, говорит.

– Хильберт?

– Да. Боярин Хильберт, сын Зигбьерна. А меня – в воду.

– В воду, – еще раз повторил Игорь.

Вдруг поднялся, пошел к берегу, куда пристала лодья. Старший стражи догнал его, ожидая повелений. Игорь остановился, помолчал. Потом сказал негромко:

– В воду.

– Как?.. – Стражник настолько поразился, что осмелился переспросить. – Охрид тридцать лет тебе служит, великий князь.

– И дочку его – тоже.

– Они молчать будут, – умоляюще зачастил стражник, пытаясь спасти старого друга. – Клятву возьми с них…

– Молчат только мертвые, – жестко оборвал князь, садясь в лодью. – И я посмотрю, чтобы они были мертвы.

«Свенельд… – стучало в голове великого князя. – Пруды в белых кувшинках. Ожерелья из лилий на груди. Свенельд… Свенельд… Свенельд…»

Он больше не мог лежать под навесом. Ходил по настилу, мешая всем. А лицо было таким, что никто не осмеливался к нему обращаться. Это могло пройти, а могло и обернуться грозой, если бы кто-либо попался под руку. Потому-то и сторонились, налезая друг на друга.