– Верю!..

Раздались грохот мечей, бивших в щиты, собачий лай, и в покои заглянул встревоженный сын боярский:

– Всадники, великая княгиня!

– Дружину не пускать в усадьбу. Пустить только великого князя с отроками. Собак убрать.

– Будет исполнено, великая княгиня.

Боярский сын скрылся за дверью. Ольга в упор посмотрела на Асмуса. В самые зрачки.

– Настал твой час.

Она спрятала его за занавесью в личном покое. Шепнула на прощанье:

– Когда крикну: «Ко мне, дворяне!» – ты выскочишь и меч – в Игоря.

– Я понял тебя, королева русов.

– Меч обнажи заранее, пока их нет.

Со двора донеслись шум, крики. Ольге показалось даже, что она расслышала тяжелый звон скрестившихся мечей. Но потом все смолкло, успокоилось, и уже в доме тупо застучали торопливые мужские шаги.

Как выяснилось позднее, стража строго выполнила наказ великой княгини не пропускать за ворота дружинников. И не пускала вопреки их требовательным крикам, и обе стороны уже схватились за мечи, уже самые нетерпеливые начали схватку, однако Кисан, вопреки обыкновению сопровождавший на сей раз Игоря, прекратил начинавшийся бой. И убедил Игоря исполнить все требования княгини Ольги. Поэтому дружина осталась за воротами, в саму усадьбу пропустили только Игоря и Кисана с отроками, и дело закончилось миром.

В покои Ольги князь Игорь вошел не один, как полагалось бы заходить к супруге. Он буквально гнал перед собою безъязыкого истукана, несколько напуганного таким неожиданным оборотом дела, а за ними с явно недовольным лицом (хотя выражение этого лица всегда было творожно-кисловатым) следовал Кисан.

В таком порядке они и ввалились. Безъязыкий остался у входа, Кисан, поклонившись великой княгине с невиданным ею прежде почтением, отошел к занавеси, за которой был спрятан Асмус, а великий князь стал бегать по палате, захлебываясь собственной речью, но не прерываясь ни на секунду:

– Я знаю, знаю, знаю! Все знаю, все понимаю, все вижу отчетливо, я собирал зернышки истины, как голодные смерды собирают колоски с убранного господского поля. И я собрал. Собрал целый сноп!.. Я отмолотил его, провеял зерно, отделив его от половы, и мне осталось только смолоть муку. И я испеку первый блин!..

Ольга хотела было заметить, что первый блин – всегда комом. Но тут ярко вспыхнул один из четырех факелов, освещавших личный покой княгини. Вспышка света озарила полумрак, Ольга внезапно встретилась со взглядом Кисана, и готовые сорваться с языка слова рассыпались, как горох.

У Кисана всегда был тусклый, словно погасший взор, но великой княгине постоянно где-то в глубине его глаз, будто под серым пеплом, чудились красноватые, тлеющие уголья глубоко спрятанного коварства и продуманной хитрости. Однако сейчас, при столкновении их взглядов в упор, она вдруг увидела насмешливый, даже злой отблеск издевки. Кисан тотчас же задернул живую искорку мертвой пеленой привычной тусклости, но огонек этот был. Был! Ольга видела его отчетливо и ясно. И настолько была поражена открытием, что на какое-то время оглохла и онемела, так и оставшись с полуоткрытым ртом.

– …время пришло, дочь Олега, навязанная мне в супруги, – продолжал тем временем великий князь. – И если ты признаешься во всем сама, я избавлю тебя от правежа и позора! Я просто наложу на тебя опалу свою и отправлю в ссылку вместе с твоим любовником. От тебя требуется всего лишь…

Ольга с трудом опомнилась, глухо, как в тумане, расслышав упоминание о любовнике. И с опозданием – Игорь уже кричал о чем-то ином, столь же, впрочем, путано и непоследовательно – перебила его весьма резко:

– Любовником?.. Ты сказал – любовником, я не ослышалась?.. Так назови же прилюдно имя его, великий князь!..

Это была попытка контратаки, отчаянная вылазка из осажденной крепости. В голове ее мелькнуло имя Свенельда, но ей требовалась ясность. Она не желала да и не умела сдаваться, а потому должна была убедиться, что ее супруг знает все или ничего. Если он назовет имя своего воеводы, ей остается одно. Крикнуть: «Ко мне, дворяне!..»

Странно, она совершенно не знала Асмуса, но у нее, обычно осторожной, привыкшей обдумывать каждый шаг, ни разу не шевельнулось и тени сомнения, что он может не исполнить собственной клятвы. Эта убежденность в чести порою случайных, доселе существовавших где-то за гранью ее привычного окружения людей досталась ей от отца. Но если у конунга русов эта вера в изначальную честность человека подтверждена была редкой прозорливостью и знанием людей, то у его дочери – безоглядной женской интуицией.

А князь Игорь настолько был поражен ее неожиданным вопросом, что некоторое время беспомощно плямкал губами, не в силах произнести ни звука. Это его разозлило больше, чем слова собственной супруги.

– Хильберт!.. – заорал он наконец. – Боярин Хильберт, сын покойного Зигбьерна! Мои отроки повесили его на воротах собственной усадьбы!..

– Напрасно, – сухо сказала княгиня. – Боярин Хильберт был предан Киевскому княжеству, как и его отец.

Ей было искренне жаль молодого Хильберта. Однако дети его спасены, и Ольга тут же дала себе клятву, что воспитает их под своим крылом.