Он поворачивается к Петренко и говорит вслух:

– Много...

– Что "много"?
– спрашивает Петренко.

– Прошли много.

– Да, у меня со вчерашнего марша еще ноги ноют,- соглашается Петренко.- Больше тридцати километров прошли, а?

– Это еще не много... А вообще много... Вот интересно - от Петушков...

– Какие Петушки?

– Есть такие Петушки... От Петушков досюда два года иду. И, скажем, до Германии еще тоже долго идти будем, не один месяц. А вот война кончится, сел в поезд, раз - и готово, уже в Харькове. Ну, может быть, неделю, в крайнем случае, проедешь. Сюда больше двух лет, а обратно - неделю. Вот когда пехота поездит...- совсем размечтавшись, добавляет он.- Будут поезда ходить. И до того докатаемся, что лень будет даже пять километров пешком пройти. Идет, скажем, поезд, проезжает мимо деревни, в которой боец живет, он - раз, дернет "вестингауз" - остановил поезд и слез.

– А кондуктор?
– спрашивает Петренко.

– Кондуктор? А ничего. Нам тогда право будет дано,- продолжает фантазировать Цыганов,- по случаю наших больших трудов останавливать поезд каждому у своей деревни.

– Ну, нам-то прямо до Харькова,- рассудительно говорит Петренко.

– Нам-то?
– переспрашивает Цыганов.- Нам с тобой пока что прямо до Загребли. А там и до Харькова,- после паузы добавляет он.

Над их головами пролетают несколько мин и падают позади, на поле.

– Должно быть, Железное назад ползет,- повернувшись в ту сторону, говорит Цыганов.

– А ты его давно послал?

– Да уже часа два.

– С термосом?

– С термосом.

– Ох, горячего бы чего поесть,- мечтательно, как о недосягаемом, говорит Петренко.

Цыганов опять смотрит в бинокль.

Петренко лежит рядом, поглядывает на него и пробует себе представить, о чем бы в этот момент мог думать Цыганов. Он беспокойный. Все, наверное, соображает, как через ручей лучше перебраться. Два часа все смотрит. Высказывая эту мысль вслух, слово "беспокойный" Петренко произнес бы с некоторой досадой, однако именно об этом качестве Цыганова он думает с уважением.

Вот лежит рядом с ним Цыганов, Вася, с которым они вместе учились до седьмого класса, когда он ушел из школы, а Цыганов остался учиться в восьмом... Лежит и смотрит в бинокль... И не школа это, а война, и не Харьков, а село где-то около границы. И уже не Вася это, а младший лейтенант Цыганов - командир взвода автоматчиков. Над верхней губой у него рыжие усы, которые придают ему пожилой вид: один полковник даже как-то спросил его, не участвовал ли он в той германской войне.

Петренко сам на фронте недавно, месяца три. И когда он думает о том, что Цыганов воюет почти три года, и прикидывает это на себя, то Цыганов ему кажется героем. В самом деле, сколько уже воюет! И все идет своими ногами впереди батальона, первый в села входит...

Так думает он, глядя на Цыганова, а Цыганов, на время оторвавшись от бинокля, в свою очередь, думает о Петренко. И мысли его совершенно другие.

"Черт ее знает!
– думает он.- Что, если не подвезли в батальон кухню? Железное термос пустой притащит. А этому вот подай горячего. Он и так выдержит, конечно, он терпеливый, но горяченького хочется. Три месяца всего воюет, трудно ему. Если бы, как я, три года, тогда бы ко всему привык, легче было бы. А то попал прямо в автоматчики, да прямо в наступление. Трудно".

Он смотрит в бинокль и замечает легкое движение между обломками большого сарая, стоящего на той стороне ручья, на краю деревни,

– Товарищ Петренко!
– обращается он на "вы" к Петренко.- Сползайте к Денисову, он там, у третьей хаты, в ямке лежит. Возьмите у него снайперскую винтовку и принесите мне.

Петренко уползает. Цыганов остается один. Он снова смотрит в бинокль и теперь думает только о немце, который ворошится в сарае. Надо его из винтовки щелкнуть, из автомата не стоит: спугнешь. А из винтовки сразу дать и - нет немца.

Правый берег высок и обрывист. "Если наступать, как тогда под Петушками, половину батальона уложить можно",- думает Цыганов.

Он смотрит на часы. До наступления темноты осталось еще тридцать минут. Утром его к себе вызывал командир батальона капитан Морозов и объяснял задачу. И у него сейчас вдруг легчает на душе оттого, что он заранее знает, как все будет. Что в двадцать тридцать одна рота обходным путем выйдет на дорогу за село, а он с шумом пойдет прямо, и тогда немцам капут со всех сторон.

Слева раздается подряд несколько автоматных очередей.

– Жмаченко бьет,- прислушиваясь, говорит он.- Правильно.

Он три часа назад приказал трем из своих автоматчиков через каждые десять - пятнадцать минут поддавать немцам треску... чтобы они по излишней тишине не догадались, что их обходят.

Подумав о Жмаченко, Цыганов начинает по очереди вспоминать всех своих автоматчиков. И тех шестнадцать - живых, что сейчас лежат с ним вместе тут, на выселках, и ждут атаки, и других - тех, что выбыли из взвода: кто убит, кто ранен...