– Заболевшие первыми двумя видами иногда могут выздороветь, – продолжил Шут. – Но от третьего умирают все. И все окружающие заражаются.

– И что из этого следует? – спросил дож.

– Беда одна, но болезни разные, – не очень понятно ответил Шут. – И, возможно, у них разное происхождение…

– Пустой разговор, – голос Ньяги стал еще более резок. – Обычная болезнь, каких сотни, кто-то умирает, кто-то выздоравливает. Это венецианцы распускают страшные слухи, чтобы им было легче торговать.

– Я с этим согласен, – поддержал англичанин, все время, пока длился разговор, набивавший рот изысканным розовым сахаром из Нарбонны, оттягивая нижний край своей маски.

– Думаете, синьор, нас это не коснется? – сухо спросил Дандоло.

– Англия точно в безопасности, – самодовольно ответил лорд, проглотив очередной кусок сахара и запив его добрым глотком кипрского. – Она, видите ли, на острове. Болезнь не сможет перебраться через Английский канал.

– Я бы не уповал на это, – глухо заметил еще один гость. – Моровое поветрие опустошает Кипр, а это тоже остров. Оттуда Беда пришла в Грецию, и в Сербии уже есть больные.

Видимо, это и был жупан.

– На Сефарад Беда еще не пришла, но-таки придет – уже ползет по Магрибу. Дело времени. Дио… – отозвалась другая маска. По характерному акценту и восклицанию на ладино стало понятно, что это ребе из Севильи.

– Надо готовиться к худшему, – деловито подытожил дож. – Наши страны обезлюдят. Некому станет не только торговать и воевать, строить дома и делать вещи, но и пахать и сеять. Начнется голод и смута. Падут королевства. Города будут разграблены и сожжены.

Собрание на минуту замолкло: страшная перспектива впечатлила даже скептиков. Лишь генуэзец с сомнением покачал головой.

– Но что же мы можем сделать против гнева Божьего? – спросил молчавший до сих пор мужчина в образе слуги-дзанни.

– Думаю, дело не только в Божьем гневе, – зловеще разнесся по залу голос Шута.

Сиена, 18 октября 1347 года

Было это в те времена, когда Беда еще не добралась до родной моей Сиены и когда все мои дни были заняты выполнением поручений отца. Я делал эту работу уже несколько месяцев, и поначалу в ней не случалось никаких препон, пока не настала страшная та осень 1347 года от Рождества Христова.

И не зря говорил мне отец: это дело будет гораздо труднее и опаснее всех до него бывших. Первая же моя попытка найти помощников показала, что теперь все изменилось и что трудности, о которых предупреждал отец, теперь, увы, сделаются постоянными моими спутниками.

– Простите, синьор Джулиано, но в этот раз я не смогу отправиться с вами. И в следующий тоже. Теперь это слишком опасно, а у меня семья, я не могу покинуть Сиену – если не вернусь, они останутся здесь совсем одни, – с виноватым видом бормотал мой давний товарищ Андреа, много раз сопровождавший меня в пути и охранявший мой товар.

Отец, наверное, сразу бы понял, что переубедить этого человека не удастся, и не стал тратить на это время и силы. Я же поначалу надеялся все-таки уговорить его, и в итоге наш спор затянулся почти на час. Благодарение Богу и святому Никколо, купец я хороший: с детства умею и торговаться, и сделки предлагать, и убеждать людей в своей правоте. А после встречи с отцом и с его помощью еще больше усовершенствовал я эту способность. Но на все мои аргументы у Андреа был один ответ, супротив которого мне нечего было сказать. «У меня жена, ребенок и старые родители. Я не могу оставить их ради чужих людей». А ведь он, в отличие от других моих сопровождающих, знал, как важны наши поездки. Но можно ли осудить человека за то, что он больше беспокоится за нескольких дорогих ему людей, чем за тысячи посторонних и нимало ему не знакомых?

Я искал ответ на этот вопрос, следуя к себе домой по нашим узким и крутым каменным улочкам. То есть, для меня-то ответ был очевиден. Сейчас мне должно было делать то, что поможет многим людям, пусть даже большинство из них я никогда не увижу. Если же я этого не сделаю, среди прочих, погибнут и те, кто мне дорог, мои друзья, люди, которых я уважаю.

Но рассуждал бы я так же, если бы у меня были не только друзья, но еще и семья? Любимая жена, дети, родители? Оставил бы я их сейчас одних в Сиене – в лучшем случае на долгие месяцы, а в худшем, если в дороге мне не повезет, навсегда?

По-хорошему говоря, мне надо было в тот момент не предаваться этим размышлениям, а подумать о более насущных вопросах – о том, кем мне заменить Андреа, кого взять главным охранником. Поручать это кому-то из его молодых товарищей, которые, к счастью, оказались достаточно легкомысленными, чтобы согласиться сопровождать меня в этот раз, мне не хотелось. Все трое были храбрыми людьми и прекрасно владели оружием, но ни в одном из них не было тех способностей стоять во главе и вести за собой других, которые требуются командиру. Мне нужен был кто-то, обладающий этими качествами, причем этот человек должен был суметь быстро завоевать доверие охранников, стать в их глазах достойным того, чтобы они его слушались. Нелегкая задача, хорошо если вообще выполнимая – именно поэтому мне и не хотелось о ней думать. И поэтому я погрузился в мысли о правильном и неправильном и так увлекся ими, что не заметил поджидавшую меня под висящим на стене черно-белым гербом Сиены тень.