Коля сказал, что религия — последнее утешение проходимцев [591] . Конечно, и это утверждение может быть истинным. Но я пожертвовал бы всем, лишь бы жить в эпоху, когда Бог воспринимался как первое наше утешение и Владыка Мира, управляющий сердцами и умами!

Я почти оставил надежду на Новый Иерусалим, как зовут его англичане. В конце концов, без сомнения, Карл Маркс завоюет мир, Зигмунд Фрейд предложит для него иное объяснение, Альберт Эйнштейн создаст подходящую физику, Стефан Цвейг обеспечит историю, Израэл Зангвилл организует литературу, и мы уже не вспомним о том времени, когда христианское рыцарство могло обновить Рай. Carthago delenda est [592] . Думаю, нет!

Ветер взметнул раскаленный песок, и я спрятал под накидкой рот и глаза, из-за чего стало еще труднее придерживаться избранного направления. Прикрыв от сильного ветра красивые длинные ресницы и изящные ноздри, Дядя Том шла вверх и вниз по дюнам, теперь пришедшим в яростное движение, словно тысячи пробудившихся дьяволов старались сбить нас с пути. И очень часто в стонах воздушных потоков мне слышались призрачные отзвуки «Мейстерзингеров» или ария Кундри [593] . Я останавливался и кричал, но на мои призывы никто не откликался. С обнаженных участков моего тела как будто сдирали кожу. Верблюды, отказываясь идти дальше, легли в песок. Они погибли бы, погребенные под барханами, если бы я не укрыл их головы тканью и не заставил подняться, нахлестывая животных кнутом и умоляя их позаботиться о своей и моей безопасности. Тогда, сбросив покрывало, Дядя Том наконец поднялась, подав пример другим. Вскоре верблюды спокойно последовали за Дядей Томом сквозь яростный шторм. Думаю, теперь они признали, что их судьба в руках Бога. В берберской пословице говорится: великий идет путем Бога, мечтающий о величии идет путем сатаны. Здесь есть немалая доля правды. Я понял это на пляже в Маргейте в 1956-м, когда мне было, разумеется, пятьдесят шесть лет. Я только что услышал новости: Объединенные силы обороны союзников вступили в бой за Суэцкий канал, захваченный милитаристом Насером. Насера теперь никто не поддерживает в арабском мире, потому что арабы хотят справедливого короля, а не демократию. Прежде всего они хотят найти успешного короля, которому можно поклоняться как наместнику Бога на Земле, ведь и предки арабов, шумеры, так же поклонялись своим вождям. О неудачливых лидерах, вроде Абд эль-Крима или Райсули [594] , просто забывают.

Крима впервые разбили в тот год, когда я проник в Западную пустыню. В результате весь сброд, который прежде стекался под его знамена, был рассеян примерно на полторы тысячи миль по сарире и дюнам; они пытались выживать так, как умели. А лучше всего они умели убивать и грабить, особенно те курдские наемники, которые первыми сбежали с поля боя. Подобно Троцкому, Крим решил убить или выдать нескольких подручных, чтобы подтвердить свою преданность французам, отправившим его в Париж вместе с добычей. Но такова арабская политика. Такова их культура. Кто-то может сказать, что такова и наша культура. Но нравы собственного племени, проявляющиеся лишь на уровне инстинктов, полагаю, мы никогда не поймем до конца.

Англичане и американцы всегда забавляют меня своими заверениями о том, что такое бессознательное племенное мировоззрение им неведомо. Только истинные граждане мира, подобные мне, отчасти свободны от нерациональных предубеждений. Маргейт, я порой думаю, был моим духовным Ватерлоо, как Суэц — Дюнкерком для британцев и французов. Именно тогда я с изумлением понял, что англичане, позволив Персии забрать их нефть в 1951-м [595] , отказались от своих обязанностей на Ближнем Востоке, а Америка не могла нести такое бремя. И вновь повторилось падение Константинополя.

Я обгорел, у меня осталось несколько глотков воды и жалкие крупицы кокаина да еще немного морфия и гашиша, но я не сдавался. Я решил, что не поддамся безумию, как поддался ему мой бедный друг.

День спустя, когда буря стихла, оставив после себя лишь барханы и пыльные вихри, мне показалось, будто я услышал отдаленный гром, эхом раскатывавшийся по холмам. Верблюды насторожились и оживились. Это было обещание дождя или, по крайней мере, воды. Саид-суданец говорил мне, что грозы часто случались после песчаных бурь. Иногда они происходили одновременно. Иногда начинался дождь. Я подумал, что вряд ли он прольется здесь, в дюнах, но в тенистых известняковых впадинах такое вполне возможно. Я собрался с силами, допил остатки воды, поднес к истерзанным губам немного кокаина и повел маленький караван на звук грома.

И наконец, как раз перед закатом, я увидел бледно-синий горизонт, на котором внезапно возникла линия низких скалистых холмов; над ними висели редкие облака, как будто дожидаясь компании. Я задрожал от радости. Я даже немного всплакнул, хотя чувствовал недостаток воды настолько остро, что размазал слезы по лицу и шее, прежде чем заставить верблюдов пересечь следующую дюну. Холмы скрылись из вида, но заходящее солнце указывало мне, где их искать, — когда появились звезды, я точно знал, куда надо направляться.

Солнце, звезды и Бог вели меня вперед, и я наконец достиг Затерянного оазиса Зазара. Это был не мираж и не легенда. Но прошло немало часов, прежде чем я испил той дивной воды.

Доносившийся с холмов грохот раздался во второй раз, но я остановился; внезапно меня охватили подозрения. Я вскоре понял, что слышал не шторм, а звуки перестрелки. Сердце у меня упало. Впереди разгорался какой-то племенной конфликт. Мое появление, согласно освященной веками традиции, могло примирить обе стороны — они удовлетворятся тем, что забудут о разногласиях, убьют чужака и разделят его товары, таким образом сохранив лицо.

По этой причине я приближался к холмам, как учили меня бедуины, по широкой дуге, пока не убедился, что смогу добраться до цели незамеченным. Я часто останавливался, застывал и прислушивался, приподняв «ли-энфилд», готовый выстрелить в любого, кто попытается напасть. Но, очевидно, враждующие стороны были заняты своими делами и не замечали меня. Время от времени раздавались залпы, потом наступала тишина — несомненно, враги зализывали раны и обдумывали дальнейшие действия.

В других обстоятельствах я рискнул бы продолжать путь, но Зазара находилась на Дарб эль-Харамии, которая, как всем было известно, вела на тысячи миль назад, в Судан, на юг во французскую Западную Африку, а еще в Чад, в Абиссинию, в Феццан, Триполитанию, Алжир, Марокко и Рио-де-Оро. Я был на другом конце пути и мог отправиться почти куда угодно. Единственная проблема теперь заключалась в том, чтобы избежать ограбления и смерти. Как только изучу окрестности, я попробую войти в оазис, напоить верблюдов, заполнить фэнтасы и снова уйти, пока дикари будут заняты битвой.