На рассвете состав с грохотом начал тормозить. Я собрался с силами. Поезд тряхнуло, и он остановился. Мы услышали свист и крики. Вагоны откатились назад, дернулись несколько раз, а потом замерли; локомотив раздраженно фыркал и шипел. Мы слышали нетерпеливый хрип мотора — словно старый благородный бульдог, задыхаясь от волнения, вышел на прогулку. Внезапно я испытал сожаление обо всех обманутых ожиданиях, о бессмысленном идеализме, который я принес в этот мир. Какая нелепость — нам приходилось искать убежища на древних землях Карфагена, в Танжере!

Но, возможно, это правда, и в клетке всегда безопаснее, когда лев вырывается на свободу.

Meyn strerfener. Meyne herzenslust.

Ya muh annin, ya rabb. Meyn siostra, meyn rosa. Allah yeftah ‘alek.

Hallan, amshi ma’uh. A’ud bi-rabb el-falaq. Ma shey у sharr in sha. ‘Awiz minni ey? ‘Awiz minni ey?

‘Awiz minni ey? [731]

Наконец мы тронулись. Никто не проверял наш вагон. Пока поезд катился вперед, солнечный свет пробивался сквозь дощатую крышу и оставлял резкие черно-белые полосы на полу, все еще хранившем свежие следы соломы и навоза, но теперь еще вонявшем карболкой. Ряды полос тянулись по моему распростертому телу, словно какой-то эфирный поток, а лицо мистера Микса то темнело, то внезапно светлело. Среди зловония дезинфицирующих средств и кипящего машинного масла я в последний раз уловил теплый мятный аромат Марракеша — и затем красный город исчез позади, а поезд начал долгий подъем по ущельям Атласа. Было что-то обнадеживающее и знакомое в ритме колес, стучавших по рельсам, и я смог дотянуться до своей сумки и отыскать один из маленьких пакетиков restorif [732] . Я по-дружески предложил мистеру Миксу понюшку успокоительного снадобья, но он отказался, заявив, что намеревался вздремнуть. Нам предстояло ехать до Касабланки весь день. Если повезет, мы прибудем ночью. Иначе придется ждать, чтобы выбраться наружу в темноте. Было двадцать восьмое октября 1929 года. Через несколько месяцев мне исполнится тридцать. Я собирался отпраздновать это в Риме.

Но вскоре я загрустил: я подумал о тех великолепных монстрах, ожидавших двигатели, которые так никогда и не прибудут. Французская имперская политика и нежелание паши сдерживать эмоции привели к тому, что мои прекрасные машины теперь должны были превратиться в музейные экспонаты. У меня, однако, еще осталось много дорогих каталогов, но, к сожалению, только арабских, а не французских. Я думал о своем «Лайнере пустынь» и о том богатстве, которое он сумел бы принести целой стране. Я мог сделать их пустыню зеленой. Теперь им придется ждать — возможно, целую вечность. Потеря эль-Глауи станет приобретением дуче. Всего через несколько недель я пообедаю со своими старыми друзьями в «Осе». Я сказал мистеру Миксу, что он полюбит дивный город. Там — колыбель наших величайших достижений.

Поезд ускорял ход, и я видел в полутьме вагона большое дружелюбное лицо негра, который улыбался, выглядывая наружу через щели в стене нашей временной тюрьмы; свет мерцал, и создавалось ощущение, что мы находимся в кинозале. Я даже сказал об этом вслух. Скрежет тележек очень напоминал шум проектора. Да, иллюзия была действительно странная.

Я кипел от злости, думая о людях, которые тайно решили уничтожить наши карьеры и обречь нас на такое несправедливое унижение. Я сказал, что даже не уверен, найдется ли у меня достаточно денег, чтобы получить приличную каюту на судне, плывущем в Италию, уже не говоря о покупке какой-то приемлемой одежды. От меня ведь теперь разило коровьим дерьмом. «Я слышал, в Риме сейчас все тщательно следят за модой». Никто не ожидает, что через Святой Город будут вышагивать зловонные статисты из «Песни пустыни». Кроме того, я не верил, что наши джеллабы дотянут до конца путешествия.

— Посмотри на швы на этих одежках, — сказал я. — Самая дешевка! Ни единого двойного шва на всех тряпках. Разве это честный обмен? Целый мешок английского золота…

Как обычно беспечный, темнокожий великан внезапно расхохотался. Я не мог ничего понять. Я сначала подумал, что с ним случился приступ истерики, к которой всегда были склонны представители его расы, но потом стало ясно: он просто выражал безграничную радость после спасения из пыточной камеры паши. Я сказал мистеру Миксу, что очень горжусь им — он так легко перенес все испытания. Не у многих его соплеменников это бы получилось. Я заверил его, что в Европе ему не следует ничего бояться. Я буду рядом и непременно помогу. Если какие-то люди оскорбят его в Вечном Городе, им придется иметь дело со мной!

За этим последовал еще один безумный взрыв хохота, возвестивший, что встреча со мной помогла этому человеку поверить в чудеса.

— Макс, ты — самый везучий ублюдок в целом чертовом мире. Я никогда не встречал таких удачливых ребят. Теперь, пока мы не вернемся к цивилизации, я буду держаться за тебя, как муха за свежую краску.

Я был немного сбит с толку.

— О каком везении ты говоришь, мистер Микс? Я думаю, ты имеешь в виду это «решение суда»! Если бы у меня не хватило присутствия духа и я не упомянул бы имя одного из самых влиятельных и незаметных людей Англии, мы бы до сих пор томились в тюрьме Глауи или корчились бы от нежных прикосновений «щипцов святого Павла». — Мне стало дурно. Я почти ощутил запах поджаренного мяса. — Это и есть везение?

Я вытащил из сумки свои грузинские пистолеты, чтобы проверить, не повреждены ли они.

Он изо всех сил старался овладеть собой. Он повернул голову и опустил подбородок на грудь. Но было ясно, что он так и не понял меня.

— Везение? — Я все еще не верил ушам. От какой нелепой иллюзии страдал этот schwartze [733] ? — Разве ты не заметил, мистер Микс, что мы снова унизились до путешествий в вагоне для перевозки скота?

Ужасы последних нескольких дней, очевидно, подействовали на него. У бедняги зашел ум за разум. Его голова тряслась, его рот открывался от изумления, все его тело содрогалось от лихорадочной радости. Локомотив медленно, но верно вез нас к Высокому Атласу, а я с огорчением смирился с тем, что мистер Микс будет так же бесноваться, даже когда мы пройдем наконец через золотые ворота Рима.

Если бы Тами помог Абд эль-Криму в 1925-м, в Марокко сейчас не существовало бы никакого иностранного протектората. Вместо этого племена, политические соперники, религиозные соперники, кровные соперники и торговые соперники вернулись бы к освященному веками укладу — человек человеку волк. И Тами — без сомнения, почти неохотно — стал бы наконец тираном Марокко, трон которого полит кровью ста тысяч невинных, первым истинно исламским диктатором, готовым пожать руки собратьям в Европе. И если бы Тами превратился в союзника христиан, разве стали бы мы бояться Карфагена? Я думаю, Тами расширил бы границы своей империи на востоке, не разрывая дружбу с Западом, и постепенно построил единое государство от Касабланки до Суэца, которое стало бы защитой исламского рыцарства от дикости Востока и Африки. Если бы французы позволили паше создать собственные воздушные силы, а не противились бы такому его плану действий, — тогда в один исторический миг Карфаген захотел бы сделаться союзником Христа, а не правой рукой Антихриста. В конечном счете не дремлющий Карфаген стал причиной нашего поражения, но спящий христианский мир, всегда готовый умиротворить общего врага, уже пожравшего Россию и собиравшегося пожрать половину Европы и самую могущественную страну Востока. Фроменталь был прав, когда с подозрением относился к исламу, но неправ, когда подозревал Тами. Теперь Карфаген — ручной пес большевизма, как Великобритания — пес Америки. Настали годы скупости, годы войны ради войны, ради одной только власти. Настали ужасные годы упадка, и грядет последняя битва, когда скот швырнет другого скота обратно в грязь, из которой мы появились много миллионов лет назад. И такой окажется вся наша история? Неужели эта необузданная, безответственная, поистине языческая сила будет расти и расти, пока сам Христос не потерпит поражение? Что нам сделать, чтобы предупредить безумцев? Что мы можем им сказать, чтобы напомнить о Божьей воле в тот миг, когда они видят, как черепа маленьких детей раскалываются под пятой ужасного демона? У нас есть религиозный долг. Ведь религия дала нам богатство и безопасность. Мы обязаны хранить ее заветы во имя Сына Божия; наш долг — прожить жизнь с максимальной пользой для Бога и Человека. Так я пытался поступать сам и продолжаю, по Божьей воле, выполнять свои обязанности, предупреждать мир о том, с чем людям придется столкнуться, если они не смогут нести христианское бремя, не смогут совершить паломничество души через долину страха и к свету Небесному. Всякое паломничество — личное, частное дело, как и молитва, и мы готовимся к совершенству, которое обещал наш Избавитель. Но даже если мы последуем по Его пути — многие введут нас в заблуждение. Я признаю, что поддавался искушениям в двадцатых и тридцатых, но то были запутанные времена, и я никого не виню за то, что творилось тогда, — и меньше всего виню себя. Пусть бремя вины возьмут на себя еврей и мусульманин. Это у них в крови — подгрызать корни нашей веры, словно сатанинские крысы!