— И она не одна такая! — решительно заявила миссис К.

Я так и не понял, о ком она говорила, о себе или о ком-то еще.

Пока мы находились в гостиной одни, я воспользовался случаем и спросил, удалось ли ей что-нибудь разузнать об Эсме. Все, что ей было известно, — Мейлемкаумпф, всячески старавшийся избегать внимания публики, в настоящее время с необычайным усердием охранял свою частную жизнь.

— Если это как-то связано с его женой, я не удивлюсь, Иван.

Я учел ее замечание. Пресса могла самым непристойным образом истолковать заботу Мейлемкаумпфа о моей возлюбленной. Теперь, узнав больше об этом человеке, я уже не подозревал, будто он собирался утолить низменные желания, уединившись с Эсме на каком-то удаленном ранчо. Я понял: Эсме, решив, что ее бросили, инстинктивно обратилась за помощью к местному, американскому джентльмену. Я сказал миссис Корнелиус, что жду, когда мне представится возможность все объяснить. Она выразила мнение, что нам обоим, вероятно, следует кое-что объяснить, но прежде, чем миссис Корнелиус успела развить мысль, к нам присоединился Бак Бухмейстер со своими шумными приятелями-инженерами, которые обсуждали декорации, только что возведенные для «Граустарка» Дж. М. Шенка [101] .

Бухмейстер, как мне кажется, приложил руку и к режиссуре фильма, но под псевдонимом. В те времена люди довольно часто «подрабатывали» в конкурирующих студиях за дополнительную плату, чтобы помочь друзьям или добиться какой-то выгоды. Вполне резонно предположить, что в Голливуде только один человек из трех сохранял свое настоящее имя. Эту моду завели евреи, у которых, конечно, имелось множество поводов для того, чтобы следовать подобному обычаю, — многие таким образом ассимилировались в Америке. Не то чтобы эти евреи были неграмотны или необразованны. Я не могу ничего дурного сказать о лучших евреях. Они очень сильно помогают нашему обществу и зачастую приносят много добра. У меня есть только одна оговорка — нет ничего здорового или нормального в том, что раса, находящаяся в меньшинстве, сохраняющая традиции, многие из которых противоречат нашим устоям, управляет нашей культурой. Не удивительно, что в те годы в кино проникали некие чуждые идеи. Достаточно вспомнить «Врага», «Назови человека», «Тот, кто получает пощечины», «Дело Лены Смит» или «Мужчину, женщину и грех» [102] ; по большей части действие этих картин происходило за границей, а их содержание едва ли сочеталось с идеалами американского народа. Не то чтобы я выступал против Джинн Иглс — я восхищался ею во всех фильмах, — но я совсем не удивился, когда узнал о ее трагической смерти. В каждой роли, которую ей приходилось играть, скажем, в «Ревности» и «Письме», было что-то ненормальное [103] . И неизбежно случилось так, что в сороковые годы огромное сердце Голливуда поразил коммунизм, и пришлось прижечь рану — это средство некоторые считали грубым и жестоким, даже чрезмерным, но многие из нас знали, что оно еще недостаточно радикально. Вот вам доказательство: коммунисты перебрались в другие страны, продолжив свою деятельность, а некоторые, вроде небезызвестного Кубрика [104] , просто изменили имена, ни на миг не смутившись! И мы теперь видим результаты, день за днем, на Би-би-си и Ай-ти-ви [105] , которые превратились просто в перечисление всех язв, когда-либо существовавших на Земле. Я человек терпимый и спокойный, но порой я думаю, что был неправ. «Живи и дай жить другим» — это кредо оказалось ошибочным, особенно в дни моей голливудской славы.

Несмотря на то что мои мысли постоянно возвращались к Эсме и предположениям о том, как она проводила свои первые каникулы в Америке, Рождество у Бухмейстера прошло довольно весело. Я поговорил с несколькими декораторами и предложил решения их проблем. Казалось, они посчитали, что у меня врожденный талант к их профессии, и один из них, Ван Нест Полдарк (корнуоллский пират, как он себя называл, — в числе его предков были писатели, контрабандисты и морские разбойники), сказал, что мне следует работать в техническом отделе главной студии. Я рассмеялся и ответил, что я инженер по профессии и призванию. Он возразил, что есть и более доходные места, и мне следует попробовать свои силы в создании декораций. «Тут нужны знания Исаака Ньютона и художественное чутье Микеланджело», — сказал он. Я думал, что Полдарк, подобно многим другим представителям кинематографического братства, склонен к преувеличениям, но он дал мне свою карточку и предложил встретиться на студии «Парамаунт» — он совсем недавно устроился туда. Я не стал выбрасывать карточку. Позже я объяснил Мэдж: если я не смогу увидеть, как мои изобретения воплощаются в реальном мире, по крайней мере, я получу удовольствие, наблюдая их на киноэкране. Так я сумел бы передать общественности те образы, которые возникали в моем сознании. Я никогда не презирал и, надеюсь, не отвергал массовые искусства. Загоревшись мыслью о том, что мне удастся популяризировать некоторые особенно важные идеи, я стал всерьез обдумывать предложение Полдарка.

Мой энтузиазм по этому поводу быстро сменился, однако, совершенно иным настроением. Мы с Мэдж, пользуясь праздничной суматохой, смогли ускользнуть ко мне в номер, где я, желая доставить ей побольше удовольствия, познакомил девушку с тем оклеветанным препаратом, который первооткрыватели назвали «эль Невада» [106] и который сослужил такую необычную службу человеку двадцатого столетия. На следующий день мы оба вымотались до предела, испробовав почти все сексуальные вариации, возможные для двух атлетически сложенных молодых людей, ограниченных пространством небольшого гостиничного номера с постелью четыре на шесть футов. Мне нравился тяжелый мускусный запах сливочной темной кожи, который намекал, что у Мэдж была примесь негритянской крови. Опыт подсказывает мне, что окторонки [107] или мулатки становятся самыми страстными любовницами, особенно если в их жилах есть толика еврейской крови. Стоит поразмыслить о том, почему мавританских женщин до сих пор чрезвычайно ценят в гаремах Северной Африки и Ближнего Востока, но об этом я скажу позднее. (Именно Мэдж, само собой разумеется, первой заговорила о том, чтобы пригласить кого-то третьего.)

Я сказал Мэдж, что она может поработать на следующий день. Мне стоило отдохнуть и подготовить новые заметки к предполагавшемуся сценарию. Она ответила, что приедет утром, а не днем, поскольку у нее назначена встреча в четыре часа; наконец-то она пройдет прослушивание. Я пожелал ей удачи, но попросил не слишком увлекаться этой идеей. Из сотни девочек в Голливуде, может, всего одна или две могли рассчитывать на законную работу в кино.

Сообщив, что голова у нее сидит на плечах крепче, чем у всех прочих, энергичная маленькая развратница поцеловала меня в нос и уехала. Полчаса спустя зазвонил телефон. Консьерж сообщил, что прибыла некая молодая особа, желавшая встретиться со мной. Помня о гипертрофированных нравственных принципах этого заведения, я сказал, что спущусь в холл. Несомненно, Мэдж забыла что-то уточнить, а поскольку она не могла позвонить по телефону, то просто развернулась и вновь пришла в отель. Я быстро оделся, зная, что выгляжу в этот час не лучшим образом, но примерно так же выглядит и Мэдж, и спустился по укрытой толстым красным ковром лестнице в холл. И здесь, вся в белом, как ангел, с волосами коротко подстриженными по последней моде, так что любой мог бы принять ее за Рут Тейлор [108] , - здесь стояла моя возлюбленная! Она наконец пришла ко мне! Вне себя от радости я бросился к ней, а затем, осознав, насколько сильно устал, приостановился.

— Эсме?

Если мне требовалось подтверждение, то им послужила чудесная трель смеха, эхо которого заполнило большой холл.

— Максим! Теперь я Эмили Дейн. Как и ты, я стала американкой.

Она раскрыла объятия, чтобы прижаться ко мне. Хотя я жаждал этого, но снова заколебался. Я сам чувствовал зловоние, пропитавшее мое тело за минувшие шестнадцать часов. У меня на усах остался запах духов Мэдж.

— Я грязен, — ответил я. — Всю ночь работал. Сядь здесь и подожди; я приведу себя в порядок. Через пятнадцать минут я вернусь.

— Но, Максим, у меня есть всего пятнадцать минут! Автомобиль ждет. — Она нетерпеливо взмахнула рукой.

— Автомобиль? — Я был ошеломлен, увидев свою суженую во плоти. Наконец-то передо мной предстала та девочка, которую я спас из самых порочных трущоб Стамбула. Моя прежняя возлюбленная трахалась так, что у нее во влагалище появились мозоли, но эта перевоплощенная Эсме, очищенная Эсме, мой милый маленький ангел, моя младшая сестра, моя возродившаяся суженая! Неужели она сказала, что уезжает? — Куда ты собираешься?

— Я должна встретить Вилли. Это так ужасно. Он, знаешь ли, капризный. Я так хотела увидеть тебя. И вот самая первая возможность, которая мне представилась, мой дорогой! — Она терзалась от неутоленной страсти.

Я потянулся к ней, но тут же остановился.

— Ты прощаешь меня? — Слезы выступили у меня на глазах. Я с трудом сдерживался.

— За что? — спросила она. — Коля объяснил, что ты должен был сделать то, что сделал. И когда ты не появился в порту, я просто подумала, что ты все еще в бегах и свяжешься со мной в Лос-Анджелесе. Вилли был так добр. У него собственный поезд, который идет на побережье из Чикаго; он предложил меня подвезти. Теперь он помогает мне. Ну, ты знаешь, как это происходит, любимый. Мне нужно быть дипломатичной. Но теперь мы наконец-то вместе, и ничего плохого не случилось. Есть большая вероятность, что я скоро получу роль в кино! Разве ты не будешь мной гордиться?