Я был невинен. Я боялся.

Я путешествую к тому месту, где взвешивают души, когда благосклонный Анубис оценивает наши грехи.

Али-паша Хамса пожал мне руку, а потом ступил на качающуюся доску, переброшенную с нашего корабля на грязный берег, где местные слуги были готовы поддерживать господина, если он поскользнется. «Nigra sum sed formosa, filiae Jerusalem» [433] , - сказал он, уходя. Полагаю, что это было сдержанное и вежливое предостережение, вызванное моим первоначальным отношением к Али-паше. Я воспринял его слова добродушно и сказал, что совершенно не сомневаюсь: мы еще встретимся. Когда я вижу знакомое лицо по телевизору, я до сих пор не могу поверить, что передо мной тогда стоял тот самый Садат, который предал свою страну Израилю. Этот холодный коготь вонзился мне в живот и сжал сердце. У меня был брат в Одессе. Он был хорошим евреем. Такие могут существовать. Я теперь слишком сильно страдаю от боли. Но я не всегда буду страдать. Есть белая дорога, по которой я еду вниз, и дорога кончается у моря, у зеленого утеса, и, когда я добираюсь до конца белой дороги, моя лошадь легко поднимается в воздух, и мы летим к Византии, чтобы воссоединиться с моим императором и моим Богом. Мой самолет зовется «Стрекоза». Это моя собственная машина. Она легка и изысканна. Я сделал полет эфирным, красивым — таким, о котором с самого начала мечтал Человек. Я не унизил идею, не создал те громыхающие металлические трубы, несущие людей, как тюки с зерном, из города в город. Мой самолет звался «Ангел». Серебряный и золотой, он напевал восхитительные мелодии двигаясь по небу. Он парил в воздухе, покачивая изумительными мерцающими крыльями. Мой самолет звался «Сова». Он нес миру мудрость и покой. Он пикировал, надвигался и замирал, и ночью вы могли услышать только мягкое скольжение его тела в темноте. Все они были в моем каталоге. Я мог сделать их по специальному заказу. Каждую модель дорабатывали бы для человека, который пожелал бы управлять ею. Они отражали бы индивидуальность воздухоплавателя. Они были бы идеальными и совершенными.

В бледных лучах нильского рассвета, когда клочья тумана еще окутывали пароход, я в одиночестве бродил по палубе, не имея возможности уснуть из-за пронзительных криков Квелча, выражавших какое-то неописуемое желание. Мне показалось, что я увидел пеликана, нырявшего в глубину и появлявшегося вновь с тяжелой рыбой, зажатой в массивном серебряном клюве. Самопожертвование этой благородной птицы было настолько велико, что она кормила детенышей плотью, вырванной из собственной груди [434] . Она издавна служила символом христианского милосердия, запечатленным на щитах и доспехах христианских рыцарей, которые направлялись в Иерусалим. Наконец-то я постиг смысл этого символа. Я наблюдал, как птица улетала на запад, а за ней следовали длинные тени от лучей восходящего солнца, которые придавали пальмам, руинам, деревням, полям необычный вид — нам как будто на мгновение открывалась другая реальность, другая земля, находящаяся далеко от нас, а возможно, просто сотворенная неведомым художником. Я никогда в жизни не видел такой необычайной красоты, таких ярких и насыщенных оттенков, лежащих за пределами привычного спектра, такой силы света, никогда не ощущал настолько тонкого запаха плодородия — я мог поверить, что оказался в истинной колыбели мироздания. Долина Нила — все, что осталось от богатейшей Сахары. Разве не здесь располагался Рай? Я вспомнил рассказ цыганки, которую мы с Эсме видели еще до войны в таборе, в долине неподалеку от Киева. Цыганка верила, что, когда Адама и Еву изгнали из Сада, он увял, потому что не стало счастливых людей, — и так появилась великая Сахара. Рай, как говорила цыганка, может существовать только в том случае, если люди действительно этого хотят. Я вспоминаю ее слова теперь, на каждом шагу сталкиваясь с осторожностью и нехваткой воображения. Как же люди не могут понять, что нужно всего лишь немного храбрости и самоуважения — и они получат ключи от Рая? Я не единственный, кто пытался передать им этот ключ в десятилетия нашего падения, когда мы стали свидетелями быстрого разрушения великих христианских европейских империй. Дорога к Раю, как сказал нам Распутин, ведет через Долину греха. Такие идеи получили широкое распространение в Петербурге во времена моего студенчества. Я тоже ими проникся. Все мы — существа общественные; нас не может не радовать одобрение наших собратьев. Только тогда, когда мы обретаем истинное самоуважение, одобрение или неодобрение окружающих перестает нас интересовать. Вот какую истину мы постигаем в христианстве; это я понял (еще не умея облечь мысли в слова), когда наблюдал за пеликаном, поднимавшимся в сине-серое небо; я видел истинное воплощение женской чистоты. Мой самолет звался «Пеликан», а Пеликан — враг Козла.

— Почему, — спросил профессор Квелч, отыскав меня позднее на верхней палубе, когда я сидел в шезлонге и набрасывал чертеж нового скоростного военного транспорта, способного за считаные дни переместить множество солдат через Суэцкий канал в ключевые точки империи, — на этой реке по утрам всегда пахнет жареным мясом, хотя мягкосердечные гуманисты сообщают нам, будто феллахи едят одну лишь кукурузу?

Я сказал ему, что ощущаю только запах, сильно напоминающий зловоние сточных вод, и профессор вежливо признал, что его чувства сейчас слегка притуплены.

— Но обычно я благодарю Бога за это.

Потом он согласился, что мог уловить запахи, распространявшиеся по нашему маленькому кораблю. Он, казалось, хотел избежать малейших намеков на разногласия, и я удивился, с чего бы это — обычно он с удовольствием ввязывался в споры.

— Я вообще-то рад, что наш друг Хамса удалился, а вы?

Я сказал, что наслаждался беседами с ним. Я всегда был рад услышать другую точку зрения.

— Даже когда большая часть услышанного — наглая ложь? — Профессор Квелч уже не пытался сдержать свою природную агрессивность. — «Хамса» [435] означает, что он — член внутренней пятерки «Братьев-мусульман» [436] .

Тут я сложил чертежи и громко рассмеялся.

— Надо же, старина! Он убежденный агностик. Вы же слышали, он сам так сказал.

— Конечно, я слышал, что он тут врал. Поверьте мне, Питерс: этот человек поклялся на Коране и револьвере поддерживать честь ислама в борьбе со всеми, кто попирает ее. Это — самое влиятельное тайное общество на Востоке, вообще изобилующем такими обществами. Как говорят, именно они несут ответственность за большинство значительных политических убийств.

Я заметил, что это всего лишь необоснованное предположение. У меня после разговора с Али-пашой сложилось впечатление, что я побеседовал с джентльменом.

— Вот это и есть самое опасное его свойство, Питерс, старина.

Появился Вольф Симэн, который взобрался по лестнице в спортивном костюме и, покачиваясь, сделал еще круг по нашей палубе, прежде чем прислониться к барной стойке. Послышался какой-то высокий невнятный шум.

— Доброе утро, — произнес Симэн после небольшой паузы.

Мы приблизились к нему.

— Доброе утро, старина. — Квелч внимательно осмотрел Симэна. Venienti occurrite morbo [437] , а?

— Не такой я знаток латыни, профессор. Но да, это верно. Я полагаю, человек, находящийся в по-настоящему хорошей физической форме, никогда не болеет. Вы оба сегодня очень рано встали — это необычно.

Он сделал паузу, постаравшись поглубже вдохнуть, но в его словах была какая-то обида, какое-то собственническое чувство, точно он заключил арендный договор, отдававший палубу в его полное распоряжение, особенно в этот час. Хотя подобное отношение свойственно шведам, гораздо чаще я замечал его у немцев, которые теперь много путешествуют и вечно жалуются на толпу. Не в этой ли привычке разгадка всего их поведения? Возможно, здесь двойственность, возможно, парадокс? Я не уверен.

Солнце стояло над горизонтом, и эффектные тени уменьшились, так что перспектива окружающей земли и неспешной реки обрела более знакомые очертания. Наш режиссер отважно вздохнул и как будто надулся.

— Мы обсуждали недавно удалившегося пассажира, — зевнул Квелч. — Я выразил мнение, которое, похоже, потрясло юного Питерса.

Я не хотел возвращаться к этой теме.

— Скорее удивило, — поправил я. — Только у вас, в конце концов, нет никаких доказательств.

— Чего? — спросил Симэн, резко выдохнув.