– Привет, я Паша. А ты?

– Я Линн.

– Кто?

– Линн. С двумя «эн». Как у Бредбери.

– А… – тянул студент и шарахался от нашей Линн, невысокой девчушки в подранный джинсах и с фенечками по всему периметру.

– Э…Вас как? Э-э-э…

– Элис.

– Алиса?

– Ни в коем разе. Элис!

– А… – Так, через буквально пару часов употребив весь имевшийся аперетив, мы разделились на две неравномерные кучки. Наши, переходные локализировались на шестиметровой кухне, а золотая молодежь, сильно поредев, осела на табуретках вокруг оскудевшего праздничного стола. Мы же расселись на полу, достали все имеющиеся запасы водки, пива и анаши и принялись поочередно употреблять все это, чередуя один допинг другим.

– Как тебе эта шмаль?

– Чудно. Просто какой-то особый вкус.

– Какая палитра! – стебались мы, наблюдая, как последние остатки приличных деток исчезают за дверью, рассыпаясь в объяснениях и извинениях.

– Не обессудьте, водочки употребить. Обидите!

– Ну что вы, что вы. Как можно-с. Только разве с вами на брудершафт.

– И пивком залакируйте!

– Всенепременно! – наконец за последним не нашим закрылась дверь и праздник потек своим чередом.

– Ты понимаешь, что у Янки Дягилевой не было ни одного шанса? – вопрошала я, требуя ответа не то у Перевала, не то у Господа Бога. Мы уже приняли слишком много, чтобы помнить повод. Всех нас объединяла музыка, подвалы, переходы и неприятие общества. А Янка Дягилева, невесть как утопшая звезда андеграунда, была для нас и кумиром и эталоном. Егор Летов и Янка Дягилева forever.

– Что ты имеешь в виду? – пьяно кивал Тимка и тянул руки за сигаретами.

– А то! С ее душой она и не могла бы выжить.

– Без варианта, – согласился он.

– Она и такие как она, умирают молодыми.

– Таких больше нет.

– Я не об этом. Она была честной. Честной до жути. И раздала себя по частям. И поэтому она и ушла.

– А мне кажется, ей помогли. Как-то странно она утонула.

– Она была ангел. Я хотела бы прожить жизнь так, как она. И уйти также. Молодой. Просто сгореть, – чуть не кричала я.

– Тише, Элис. Что с тобой? – подошел Крыс.

– Дайте гитару.

– Дайте ей гитару, – мне дали мою Болгарку. Дальнейшее я помню с трудом, так как много пела, пила и курила. Из пьяной депрессии меня быстро вывели, мы хором спели:

После чего все весело упились до бесчувствия. Утро встретило нас небывалой картиной. Мы с Тимкой и Крысом, а также с кем-то еще, от кого я видела только ноги и куски торса, лежали вповалку в дальней, маленькой комнате.

– Пить… Прошептал Тимка. Его ладонь поразительно вольготно лежала на моей груди

– Не пойду, – категорически отказалась я.

– А-а-а… – ответил он, но стонать я и сама могла не хуже.

– Пить… – присоединился к нам Крыс.

– Кто-то должен стать героем, – сказала я через четверть часа.

– И это буду не я, – отрезал Тимка. Героический Ярик, вынырнувший из недр дивана (до этого от него были видны только руки и немного спины) произнес:

– Заткнитесь, нелюди. Сейчас я встану и принесу чайник.

– Круто, – хором восхитились мы. Через долгие, томительные десять минут, когда мы уже совсем было решили, что Ярик погиб где-то в пути, сраженный похмельем, он вошел и остановился на пороге.

– Не ходите туда! – сделав страшные глаза, произнес он. – Особенно, ты, Крыс.

– Почему? – не поняли мы.

– Ну, это все-таки твоя квартира. Была. – После этой эпитафии мы резвенько вскочили и понеслись в комнату. И онемели. В квартире наступила зима. Выпал снег.

– Элис, – простонал Тимка, – откуда тут снег? У нас зима?

– Нет, – выдавила я и оглянулась на Крыса.

– Не холодно, – прошептал он и прикоснулся к снегу. Я очарованно смотрела на побелевшие и как-то похорошевшие от этого шкафы и ковер. Снег был даже на столе. Он осыпал горы бутылок, припорошил засохшие бутерброды.

– Это мука, – выдавил из себя Крыс, побледнев. – Везде.

– А на кухне, на полу тесто. Кто-то взбил его на полу. – Крикнул веселый Ярик и припал к чайнику. На родительской кровати вповалку спали припорошенные мукой остальные участники бездника, числом рук и ног около десяти. Все они были заметены равномерно, так что теперь нельзя было выяснить, кто именно устроил такое бесчинство.

– Уже два часа дня, – вдруг остекленел Крыс, увидев часы на стене. Я сорвалась с места и побежала за веником.

– Сметай муку в пакет.

– А как с диваном быть? На народе муки полно.

– Подметай по ним! – бесился Крыс, рисуя себе картины возвращения предков в это снежное безмолвия.

– Пошли вон! – вытолкал он из туалета пару не пойми кого.

– Кто это был? – спросила я.

– Не знаю. Наверно, позже прибились.

– Проверь ценности, – посоветовал Тимка.

– Да брось. Они никакие.