– Лекс, но ведь Новый Год – отличный повод для первого укола, – нудела я.

– Мала еще. И винта мало. Перебьешься, – отмахивался он при раздербанивании «фурика». Я бродила кругами и ругалась, но все было без толку. Винт выбрали в три секунды, я осталась ни с чем и с никаким мужем. Любовная горячка в таких условиях превратилась в пытку. Лексу в его полубреду было все равно, смотрит на нас кто-то или нет, а меж тем об нас только что не спотыкались.

– Как у вас там все весело! – прокомментировал нас кто-то, после чего я истерично разоралась и наотрез покинула диван. Даня курил на кухне и пытался нарисовать какой-то бессмысленный, но очень сложный в исполнении рисунок. Я села напротив, положила голову на стол и принялась смотреть на его нервические взмахи, от которых на листке появлялись рваные ломаные линии. Лекс принялся играть на гитаре. По ощущениям, он вообще не особо понял, что я ушла. В общем, к вечеру первого января, первого дня Нового Года Даня сказал нам, с трудом придя в себя:

– Знаете что, ребята, я от вас устал. Пока Элис была одна, с ней было здорово. И пела она неплохо. Я тебя, Лекс, уважаю, ты знаешь. И буду рад снова тебя повидать. Как-нибудь.

– Как-нибудь в другой раз. Ты что, выгоняешь меня?

– Ты притащил сюда толпы отморозков. Я не разрешал тебе.

– Я делаю что хочу, – решил обидеться Лекс и закурил.

– Вот и делай. А я сам решаю, кто здесь живет. В общем, я хочу, чтобы ты уехал.

– Я? Ты хотел сказать, мы?

– Я сказал все. Если Элис захочет остаться – я возражать не буду. – Вот так. Я стояла в углу, стараясь не отсвечивать, но не получилось. Они оба уперлись в меня взглядами и я задумалась. Лучше всего было остаться с Даней. Неизвестно, что мне еще устроит неуравновешенный муженек. Но я поняла, что просто не могу пережить его отъезд. Физически не могу остаться здесь одна, без него. К слову, даже если бы он принялся меня бить и унижать, я и тогда бы не передумала. Не в том было дело, хорошо с ним вместе или плохо. Пунктирная линия моих дней вся была соткана из слов «плохо» и «будет еще хуже». Но вот без него наступила бы пустота, которую мне уже нечем было бы заполнить.

– Я уеду с Лексом. – Сказала я. Даня раздосадовано хлопнул ладонью по стене и вышел из комнаты.

– Отлично. Только сейчас-то уже ночь на дворе. Нам можно хоть до завтра перебиться или нам ехать ночевать на вокзал? – ехидничал Лекс. Он был явно доволен моим решением.

– Ночуйте. Ты уверена, что хочешь ехать? – внимательно осмотрел меня Данька.

– Не уверена, – шепнула я. – Но я все равно поеду.

– Ты сумасшедшая, – вздохнул он и больше нас не трогал. А наутро мы с Лексом собрались и отчалили. Как на похоронах, я смотрела на своды родного города. Я прощалась с ним, проводя пальцами по мрамору переходов метро, я прижималась щекой к стеклам вагона с надписью «Не прислоняться». Лекс молчал и был как никогда сосредоточен. Сутолока Ленинградского вокзала подхватила нас и принялась бросать из стороны в сторону, как шары для пинг-понга. С платформы на платформу, от поезда к поезду, пока мы не нашли тот, что идет в Тверь. Беготня по тамбурам от контролеров, водка в теплой бутылке и ледяной ветер на маленьких станциях, куда нас высаживали, если все-таки ловили. Этот способ передвижения назывался остроумно – «на собаках». Что-то типа автостопа, только на электричках. От Москвы до Твери, от Твери с пересадкой до Бологого и так далее. Бабка за дедку, дедка за репку. А между внучкой и Жучкой интервал в три часа на морозной станции без намека на вокзал или, тем более туалет. Эка роскошь. К Питеру мы подъезжали совершенно измотанные и усталые. Если бы не трава, которую мы свистнули у новогодних отморозков и запасы водки – мы бы совсем пропали. А так – мы просто отрубились, заняв две лавки пригородной питерской электрички. Поезд все равно шел пустой. Кому бы пришло в голову второго января куда-то переть? Контролеры так и не появились, а может, просто не стали нас будить. Много нас, таких, греется в пустых электричках. Таких, кому больше негде погреться. Но вот нам как раз было где прислонить бока. Как оказалось.

– Где мы будем жить? – спросила я, пересекая Площадь Восстания. Московский вокзал сиял грязью и рекламными огнями за моей спиной, передо мной растекся незнакомый и ледяной Невский Проспект.

– Пока мест перебьемся у меня дома. А там посмотрим.

– У тебя есть дом? – обалдела я. Как-то не вязался его образ странника с каким-то домом.

– И даже с мамочкой. Ты с ней познакомишься, раз уж ты теперь моя жена. Она теперь, кажется, твоя теща.

– Свекровь, – поправила его я. Проза жизни наваливалась на меня с катастрофической необратимостью.

– Ну без разницы. Поехали.

– Подожди. Я совсем не готова знакомиться с твоими родителями. – Испугалась вдруг я. – Не для того я бросила свою мамулю, чтобы теперь огрести твою.

– Да плюнь ты. Мы с ней и сами не ладим. Но у меня там есть своя комната и мы имеем полное право там перебиться, пока не придумаем что-то поинтереснее.

– А мы всю зиму будем в Питере? – поинтересовалась я.

– Скорее всего. Куда в такой холод дергаться? – мы пошли куда-то по Невскому. Я всю жизнь провела в Москве и о наличии в мире других городов догадывалась, только перелистывая учебник географии и лениво прислушиваясь к телевизионным передачкам типа «вокруг света». Питерская генеральная линия потрясла меня своей неопрятностью и узостью. Неубранный снег затруднял движение, машины чуть ли не наезжали на людей, так были узки тротуары, по крайней мере, в сравнении с нашими проспектами. Старинные красивые особняки уродовала облупленная штукатурка и наскальная живопись «наших». Как-то не смотрелась зарисовка «Алиса – Кинчев», «Панки – ХОЙ» или «Виктор Цой fARevar» на старинных стенах, несших отпечатки великих людей, влиятельных родов, богатства и старины.

– Хорош глазеть. Мы пришли. Вот парадная, – дернул меня за руку Лекс. Я замерла, думая о том, стоит ли пытаться понравиться свекрови или не стоит. Потом решила, что в том виде, в котором я есть, понравиться более или менее нормальной свекрови нельзя. А еще более потом я вспомнила свою мамусю и подумала, что такое сокровище, как мой Лекс, не могло вырасти на здоровой почве. Так что шансов на адекватную свекровь у меня практически нет.

– Ты идешь? Я устал, – рявкнул Лекс и я зашла в парадную. Уж не знаю, кто придумал звать подъезды парадными. Наверное, дореволюционные аристократы. А их прислуга, завладевшая путем преступлений и террора их особняками, решила поиграть в дворян. И с тех пор весь Питер заходил домой через парадные. Только вот эти парадные совсем не выглядели парадно. Отбитая плитка оголила старый серый кирпич, впитавший сырость и гниль. Из подвала оглушал запах плохой канализации. Перила в парадной были обожжены и скручены в так называемый бараний рог энтузиастами, прикладывавшими молодецкую силу куда попало. Наверх вели серые скошенные ступени, сколотые, а местами и вовсе разбитые. Потолки были испещрены кружевами обвисшей штукатурки. И последние штрихи – желтые разводы протечек, черные пятна от факелов из селитры, которыми и в Москве баловались подростки.

– Что ты плетешься?

– Сейчас. Я немного волнуюсь.

– А это ты зря.

– Как ее хоть зовут?

– Ванесса Илларионовна.

– Как? – чуть не упала я. Это ж мне никогда не выговорить.

– Ванесса Илларионовна.

– Чудесно. И я должна с ней жить. – Мы позвонили в дверь. Ключей у Лекса не было, так как последний раз он навещал свою сложно именуемую мать год назад. Тогда они немного пожили вместе, потом душевно поругались и на прощание любящая мать попыталась уничтожить сыночкин паспорт, но смогла только порвать лист с пропиской. Не до конца, надорвать. И стибрила ключи.

– Чтоб ноги твоей не было в моем доме, сволочь, – кричала при этом она.

– Это я тебе сейчас ноги выверну, – не оставался в долгу Лекс, но до членовредительства дело не дошло, он только немного помахал перед ее лицом раскаленными щипцами для завивки волос и все. За сим они мирно расстались на год. Лекс поведал мне эту бытовую драму, пока мы стояли у закрытой двери. Время было позднее, практически ночь, и ждать нам пришлось прилично. Наконец недовольный женский голос идентифицировал нас и сим-сим открылся.