– По правде говоря… Я узнал об этом только вечером. Алиса сидела на кухне и так невзначай бросила, что, мол, этой малолетней гадюке уже год.

– Гадюке? Она ее ненавидит?

– Да нет. Это типа шутки. Она с ней вообще не церемонится. А гадюкой зовет так просто, из вредности.

– Нормальное ласкательное прозвище. Значит, она не стала праздновать годовщину? Это все-таки первая дата.

– Я спросил: почему ты не сказала об этом раньше? А она только подняла на меня взгляд и спросила: а что в этом такого?

– Действительно, – фыркнул врач. Надо же, он из кожи вон лезет, выдумывая, чем порадовать свою малышню. А кто-то просто не считает день рождения достойным поводом… Наверное, это просто ее реакция.

– Мать закудахтала, сбегала за тортом и игрушкой. В общем, посидели…

– А Алиса что?

– Алиса… – помрачнел Михаил. – Она молча выпила водки и ушла спать. Ума не приложу, как наладить их отношения.

– Пока никак. Помните, я вам говорил, что процедура возврата Алисы в мир нормальных людей будет очень непростой. А возможно, что и вообще не удастся.

– Угу, – буркнул тот. Он, конечно, надеялся, что все будет гораздо проще. Со времени последнего разговора прошел месяц, в течение которого Миша заваливал Алису цветами, подарками и мелкими знаками внимания, пытаясь поднять ее самооценку. Но Алиса молча оставляла цветы засыхать на подоконнике, отказывалась идти в театр и только еще больше мрачнела.

– Так, я могу вам пояснить еще кое-что. Нормализовать отношения с Олесей пока что практически невозможно. Но именно в Олесе и скрыт наш главный ресурс.

– Как это, – уставился на него Потапов.

– А так. Именно Олеся начала то, что мы с вами пытаемся продолжить. Смею предположить, что сама девочка любит мать.

– Очень. У меня иногда прям сердце останавливается, как я вижу это. Олеся, когда мама приходит откуда-нибудь, бежит к ней, кричит: мама, мама, ура. Она пока еще больше ничего не говорит. А та только скользнет по ней равнодушно глазами и отсылает ее в комнату. Она вообще все время ее отсылает куда-нибудь.

– Это нормально. Мы с вами только в начале пути. Скажите, а Алиса на ваш взгляд принимает много наркотиков? – Мишка задумался.

– Да не то чтобы. Она вообще-то не часто из дому отлучается, хотя с ребенком больше сидит моя мама. Так, иногда она уходит в город, бродит где-то сутками, а потом приходит. И от нее может пахнуть анашой.

– То есть, не колется.

– Пожалуй, нет. Странно. Я как-то об этом не думал, но похоже, что она действительно не колется.

– А в Питере точно кололась?

– Так она рассказывала. Я думаю, да.

– Но до зависимости, видимо, не дошло. У нее не было ломок.

– Не знаю. Когда мы приехали, ей было очень плохо. Может, это были и ломки. Она почти все время плакала.

– Не думаю, на абстиненцию не похоже. Да Бог с ней. Когда Элис родила Олесю, то получился такой мини-парадокс. Олеся нуждается в Алисе, любит ее по определению и всеми возможными способами показывает ей это. А Алиса была уверена, что она никому не нужна. Исчезнет, и никто не вспомнит. И даже стремится поскорее исчезнуть. Умереть или, хотя бы, сторчаться, не существовать, как личность. Женщину в ней полностью опустили, и она с этим уже смирилась. Полюбила никчемного наркомана и стала бегать за ним беспородной собачкой. Но вот она в качестве женщины дает жизнь другому человеку. У нее появляется настоящая семья, где ее любят, без нее и минуты не могут прожить. Она реализована, уважаема, любима этим маленьким существом. Это существо без нее пропадет, она за него отвечает. И Алиса принимает эту ответственность.

– А может, и нет.

– Если бы не приняла, то бросила бы Олесю. Оставила у свекрови и убежала бы опять к наркоманам. Или сдала бы в детдом. Я вас уверяю, что подавляющее число наркоманов именно так и делают. Она остается с Олесей. Но она не может так просто это пережить, она боится. Боится, что если вернется к миру «нормы», станет жить обычной жизнью, заботиться о ребенке, любить его, то настанет день, когда кто-нибудь придет и снова ее уничтожит. Этот самый ребенок. Вырастет и ее предаст. Алисе снова приходится раздваиваться.

– Точно. С Олесей она словно бы перестает быть собой. Все делает молча, не улыбается, не разговаривает. Или кричит.

– Рядом с Олесей мы имеем честь видеть Алису собственной персоной. Рядом с Олесей нет и не может быть Элис. Там только то, что осталось от нормальной девочки Алисы Новацкой.

– Очень сомнительный остаток, – поморщился Миша. Если бы не его сильная любовь, он бы возмутился, как Алиса обращается с невинной малюсенькой девочкой, отвешивая ей тумаки и оглушая окриками: иди спать, не приставай, вот и ходи мокрой и т.п.