— Боюсь, что нас тоже накажут за чрезмерную свободу, — часто говорил Парсонс.

После публикации в «ЛПТ» какой-нибудь смелой статьи он почти мечтательно вздыхал:

— Как было бы хорошо, если бы пришла полиция мыслей и всех нас тут же расстреляла! Рано или поздно всему приходит конец, — печально добавлял он.

Как-то Смит в раздражении спросил его, почему бы ему не перестать выступать в клубе и редактировать «ЛПТ». Парсонс только грустно махнул рукой:

— Поздно. С этого поезда уже не спрыгнуть.

Сайм высмеивал его, называя камбалой, которая может жить только в глубине моря при высоком давлении, а если ее выбросить на берег, она тут же лопается.

— Ты прав, Сайм, — отвечал он, не обижаясь. — Вот увидите, я обязательно лопну.

Как ни странно, в опасных ситуациях Парсонс вел себя с исключительным спокойствием. Например, когда его вместе с другими арестовали на премьере «Гамлета», он с облегчением протянул руки полицейскому с наручниками:

— Пожалуйста, товарищи, я в вашем распоряжении. Я давно это предсказывал. Прошу вас, выполняйте свой патриотический долг.

Как он был разочарован, когда на следующее утро его выпустили! На редакционном заседании во вторник вечером он не произнес ни слова, а только сидел с подавленным видом. Сайм сказал, что ему лучше бы пойти домой, принять снотворное и отдохнуть.

Парсонс последовал совету Сайма слишком буквально. В тот же вечер он принял целый пакет снотворных таблеток, и на следующее утро тиранка-жена нашла его мертвым в постели. Под подушкой у него нашли адресованное нам прощальное письмо.

Я покидаю вас, потому что слишком боюсь жизни и смерть меня больше не страшит. Как говорится, "добровольно выхожу из партии". [52] Оставляю вам свои заметки о Великой хартии вольностей, об американской Декларации независимости и о программе Российской социал-демократической партии. Может быть, все это вам еще пригодится.

Я не трус — я просто напуган. Большую часть жизни я привык выполнять приказы. Я был хорошим членом партии, принимал участие в коллективных вылазках и спортивных состязаниях. Друзей у меня не было — это тоже доказывает, что я был хорошим членом партии.

Год назад моя дочь донесла на меня, потому что я во сне вслух осудил Старшего Брата. Меня арестовали и пытали. Хоть бы они меня тогда убили!

Только выйдя на свободу, я начал думать. И стоило только начать, как уже было поздно. Я не мог остановиться. Но сегодня думать — это значит действовать. А я не хочу действовать. Не хочу, не могу и не должен. Поэтому я покидаю вас, хотя среди вас мне было очень хорошо.

Присмотрите за моей семьей. Любите мою жену и детей.

Да здравствует свобода, от которой я умер!

Оливер Твист, он же камбала

Мы похоронили Парсонса рядом с павшими на площади Победы. Был душный летний день. Мы стояли у могилы в черных мундирах нашего министерства. Уайтерс принес белые цветы. Я произнес прощальную речь. В ней я подчеркнул героизм Парсонса, который был активным сторонником нашего дела, несмотря на свой мягкий характер. Может быть, я излишне резко высказался о полиции мыслей, потому что О'Брайен покачал головой. После погребения он подошел ко мне и укоризненно заметил:

— Еще одна такая речь, Смит, и из-за вас дальнейшие похороны станут невозможными. А вам еще есть кого хоронить.

С Хайгетского кладбища я проводил вдову Парсонса с детьми домой. Его дочь, которая год назад, будучи активным членом детской организации разведчиков, донесла на отца, теперь с ненавистью взглянула в сторону полицейского, поставленного у ворот кладбища. Мне было ее от души жаль. До сих пор ей и миллионам ее ровесников не разрешали быть детьми, а теперь, когда это стало возможно, она уже никогда не будет ребенком из-за угрызений совести после смерти отца.

Я посидел с миссис Парсонс на кухне. Она не плакала, а только говорила тихим, полным отчаяния голосом:

— Скажите мне, ну чего вы добиваетесь? С вами будет то же, что и с моим мужем. Я всегда говорила ему, чтобы не вмешивался в политику. И это теперь, когда мы наконец могли бы зажить получше. Сколько мы выстрадали!

Я чувствовал, что отчасти несу ответственность за случившееся. Я прекрасно понимал и последнее решение товарища Парсонса, и тот страх, которым оно было вызвано. В самом деле, где гарантия, что наше движение будет жить, что оно переживет тот огромный пожар, который само раздувает? Разве это мы делаем историю? Или нас просто ведет за собой какая-то дьявольская сила? Кто знает? Ясно только одно — как там говорил Парсонс? — "с этого поезда уже не спрыгнуть".