— Одни едят, а иные берегут фигуру, — напомнил он.

— Скажи-ка, и ты помнишь… Эх, видно, спугнули мы девчонок. Никто больше не бережёт, а я тёмные очки надел…

— Не снимай, не снимай: тебе идёт.

— Идёт или нет, а скрывает безобразие, и на снимках мы получимся так прилично, будто все десять лет просидели за одной партой.

— На каких снимках — никто вроде бы не снимает… А с кем, кстати, ты сидел?

Он помнил лишь, что Распопов обитал где-то на Камчатке; его соседи в задних рядах были одним кружком, а ученики, сидевшие в середине класса и на первых партах, — другим, и эти компании не соперничали, а жили каждая сама по себе. Вместе с тем Свешников понимал, что уже не может доверять памяти, особенно — памяти о настроениях, что он сам и товарищи его, конечно же, были далеко не пай-мальчиками и что нелепо было бы искать в мужской школе благочиния и повальной дружбы всех без разбору; две неравные части их класса даже и теперь, по прошествии лет, ещё не слились в его сознании в единую массу, и было странно, что никто больше, одинаково с ним отдалившись от школы во времени, не видит, уже возвратным взглядом, то же, что он. Напротив, все они, к месту и нет, твердили, что были дружны, как никто, — столько лет…

— Редко же ты оглядывался на Камчатку. Как раз с Кулешом и сидел.

— Царство ему небесное, — выговорил он неловкие на языке, непривычные слова. — Помянём.

— Будем жить, Шандал.

Не поняв, были эти слова пожеланием или внезапным открытием, Дмитрий Алексеевич немедленно обратил их в тост, благо спиртное принесли раньше закусок.

— А ты, я помню верно, сидел с Кимом Юниным, — вернулся к своему Распопов.

— С кем только я не сидел… В первых классах — с Бун-чиком, потом — с Волошиным, с Вечесловым, напоследок — с Юниным.

Распопов не держал, конечно, в памяти этих перемещений, и Дмитрий Алексеевич повторил: да, последние два года — с Кимом, и они стали хорошими приятелями, оттого что с кем сидишь, с тем и дружишь…

— С кем сидишь!.. Видать, не в одиночной камере…

Свешников сказал, что да, были приятелями, но вся дружба рухнула, едва их развели разные вузы, в сущности — непохожие миры, которым не было нужды соприкасаться; в школе, перед выпуском, юношам даже не приходило в голову, что можно или что славно было б и дальше учиться вместе. Спустя много лет («Нет — все-все годы, вся жизнь прошла») они встретились неблизкими людьми.

— Глупо, но мне со дня прошлого нашего сбора не даёт покоя новая масть Кима, его белая голова, — со смешком проговорил Дмитрий Алексеевич. — Жаль, что мы не повидались ещё раз: думаю, наваждение прошло бы. А тогда, поверь, я вздрогнул, увидев вместо знакомого парня его негатив. Не удивлюсь, если окажется, что тут не обошлось без чертовщины. Словно он продал душу дьяволу — и всё чёрное в нём стало белым, ну и наоборот, только снаружи этого не видно. Понятно, дело не во внешности, тут гораздо серьёзнее: Юнин мечтал стать писателем — помнишь, как он читал в классе свои стихи? — а теперь я поинтересовался его литературными успехами — и он как будто даже не сразу понял, о чём его спрашивают, а потом лишь фыркнул. Презрительно фыркнул.

— О негативе ты уже говорил недавно в этом же кабаке.

— По другому поводу… Только не торопись, не торопись, я давно усвоил, что за мужским столом любой разговор в конце концов всегда переходит на женщин. Но не с первой же рюмки.

— Давай выпьем по второй, — оживился Анатолий.

— Честно говоря, я собирался поговорить о другом.

— Ты заговорил — о Киме. Послушать тебя, так поверишь, что держись вы и дальше вместе, он стал бы чуть ли не Иисусом Христом…

— Нет, он не мог бы.

— Вот видишь… — с непонятной укоризною выговорил Распопов.

— Ким когда-то загорался, говоря о высоком призвании, а теперь, стоило о том напомнить, состроил гримасу, будто дорос до куда более важных дел, нежели стишки: его, мол, ждали увидеть нищим писцом, а он обернулся коммивояжёром.

— Надо же мужику кормить семью.

— На мой взгляд, хорошо бы прежде достичь высот…

— Это всё теория.

— А на практике — порошковые сливки… Кстати, где там наши салаты?

— Как же ты не научился у фрицев пить, не закусывая?

— Какой абсурд — русскому человеку учиться пить у иностранцев! — серьёзно ответил Свешников, вспоминая частые пирушки на курсах, где трое немцев-переселенцев из Казахстана и Поволжья, молодые рабочие, придумали отмечать дни рождения каждого из соучеников всей группой; в ней занимались два десятка человек, и за полгода учёбы мог бы найтись не один повод для празднования; на деле нашлось даже — тринадцать, чёртова дюжина. Собирались обычно прямо в классе, после занятий, непременно приглашая к столу и учителей; те соглашались легко, быстро усвоили русскую манеру пить стопками и закусывать то огурчиком, то селёдкой, и кто-то заметил: «Они научились у нас этому лучше, чем мы у них — языку».

Свешников у них как следует и не научился.

— У нас ты был почти отличником, — напомнил Распопов.

— Повезло, что только «почти». Иначе моя карьера рухнула бы. Представь себе, в нашем вузе на некоторые специальности избегали брать медалистов — считая, наверно, что послушные умы своего пороха не изобретут.

— Ты у нас, выходит, непослушный. А ведь мы с тобой никогда не выпивали вот так, один на один.

— Разве мы, кто-нибудь, пили в школе?

— Ну кто как… Ты и я — мы были в разных компаниях. Минуту назад ты вспоминал, кто с кем сидел, так вот, не было случая, чтобы кто-нибудь с первой парты пересел на последнюю, и мы там, на Камчатке, оставались даже не просто своей компанией, а — дворовой командой. Вспомни, ведь у нас там совсем случайно собралась кучка ребят не только из одного переулка, а — из одного двора. Мы дружили чуть ли не с пелёнок. По крайней мере — с манной кашки…